— Э, большое дело не всегда только радость приносит, — возразил прадед Матарса, — с купцами тоже не мешает осторожность. Купцы тоже не ангелы хотят богатеть, а как такое можно, если чужую спину не согнешь? Я не жадный и не купец, а недавно рассердился и не по совести торговал. А как можно по совести, если князья поперек горла стоят?
— Чтобы князьям оса в ухо залетела! — в сердцах пожелал дед Димитрия.
— Лучше ниже! — прибавил прадед Матарса.
Снова зашумели старые и молодые.
— Ничего, деды, — сказал Саакадзе, — скоро погоните ваших буйволов по свободным дорогам. Рогатки будут сняты.
— Пусть благословят тебя триста шестьдесят пять святых Георгиев! Слыхали про такое и уже радовались. Но, говорят, князья не согласны.
— Не согласны, Петре, пока Моурави шашкой по шее не дал.
— Лучше ниже! — снова крикнул повеселевший прадед Матарса.
— Как обещал, друзья, — рогатки будут уничтожены. Немного еще потерпите.
— Э-э, люди! Кто видел, чтобы Георгий даром слова бросал? — старался перекричать восторженный гул дед Димитрия.
— Еще не родился такой!
— Георгий! Наш Георгий!
— Ждите, друзья, скоро купцы сюда прибудут.
— Георгий, пока купцы прибудут, ты бы о нас подумал!
— Подумал, дорогая бабо, — Саакадзе улыбнулся дряхлой Кетеван, некогда дружившей с его бабо Зара. — У амкаров заказал для женщин кисею и миткаль для летней одежды. Выберите пять женщин, пусть сосчитают, сколько невест в Носте, обычай не изменим, всем приданое сделаем, а осенью свадьбы отпразднуем. И еще — пусть выборные от парней сосчитают, сколько коней и клинков им нужно. Советую Арчила-верный глаз во главе поставить. А для мальчиков отдельный список необходим. Поручу моему сыну Иораму и Бежану Горгаслани… Тут кто-то о старике Горгаслане вспомнил, — внук его тоже неплохим растет… И еще, мои друзья, надо дома чинить, сады возрождать, поля как можно больше засевать. Сейчас в этом ваше богатство. Я здесь проживу еще пятнадцать дней, все вырешить успеем, а что не успеем — буду приезжать. Мой замок знаете. Двери на замке никогда не держал от народа…
Давно покинул Саакадзе берег. Уже небо порозовело, стремительно пронеслись ласточки, легкая зыбь пробежала по водам Ностури, а ностевцы все еще толпились вокруг коврика, на котором сидел Георгий. Говорили все сразу, под конец устали и согласились с прадедом Матарса: отделить на бревне глубоким надрезом почетное место и никому больше на него не садиться, — как будто всегда Георгий Саакадзе сидит со старейшими.
Еще камни верхней башни сохраняли ночную свежесть и молодой месяц не спешил уходить за курчавые вершины, а Георгий уже беседовал с Дато и Даутбеком. «Орлиное гнездо», как называла Русудан комнату Георгия на верхней башне, было крепко замкнуто, хотя никто и не мог проникнуть туда.
Остальные «барсы» ускакали по азнаурским владениям. На съезд они все снова вернутся в любимое Носте.
Развертывая на каменном столе свитки, Саакадзе продолжал говорить о достигнутом. Путем тонкой игры с духовными и светскими владетелями удалось водворить в Метехи юного Кайхосро, исполнителя воли азнаурского сословия. После съезда азнауров предстоит съезд князей, где они скрепят все то, что тайно порешат азнауры. Главное сейчас — укрепить власть царя, а добиться этого можно только созданием постоянного войска.
Даутбек усомнился в уступчивости католикоса, которому невыгодно будет скрепить указ. Опираясь на права, приобретенные еще со времен византийского императора Константина Великого, установившего сбор в пользу церкви, монастыри без стеснения расширяют свои привилегии.
Дато вынул из-за пояса пергаментный свиток, весь испещренный крестиками и знаками. Сведения, собранные Дато, полностью подтверждали опасения Саакадзе. Царские земли обезлюдели, долины превратились в пустыри, заросшие сорной травой, деревни похожи на кладбища. Церковный звон все больше притягивает крестьян на тучные поля и в цветущие сады, защищенные монастырскими стенами. Черные владетели привлекают крестьян льготами: они получают больший земельный надел, чем имели у небогатых азнауров. Дни, выделенные для обработки собственно монастырской земли, считаются добровольным даром крестьян. Их не запрягают в ярмо, девушек не бесчестят, детей не меняют на скот и собак. Монастыри дают крестьянам в долг коров, овец, птицу, а обратно получают продуктами или монетами. Многие, желая избавить близких от жалкой жизни, охотно отдают своих детей в послушники. Льстит и то, что сразу возвышаются над своим крестьянским разрядом. Работая на монастырь, крестьянин стремится обеспечить себе царство небесное и поэтому не тяготится сборами в пользу церкви. Последние войны с шахом Аббасом расшатали веру в устойчивость царской власти, церковь же, хотя и разорена врагами, все же стоит крепко и не отбирает у вдов и сирот ни землю, ни имущество, лишь бы платили оброк.