— Поедете вы, Давыдов, и вы, Лансдорф, — сказал Резанов стоявшим возле него ученому натуралисту и мичману. — Объявите, кто мы такие и что заставило нас искать здесь убежища. Держитесь отменно любезно, но с достоинством, наибольше всего помните, что мы представляем здесь великую нашу державу и что испанский двор состоит с нами в дружбе.
Он проводил их до шлюпки и, внешне спокойный и сдержанный, снова взялся за подзорную трубу.
Любопытный Лансдорф с удовольствием закивал головой и сразу же спустился в лодку. Вслед за ним прыгнул туда и Давыдов.
Увидев лодку, всадники сошли с коней, а монах и офицер поспешили к воде. В подзорную трубу Резанов разглядел, как они торопились, в особенности офицер, совсем юный, безусый, в вишневом плаще, шляпе с золотыми кистями. Сверкающая большая сабля волочилась по песку.
Шлюпка пристала к берегу. Лансдорф и Давыдов ступили на землю, сняли шляпы, поклонились. Испанцы ответили тем же. Некоторое время обе стороны с внимательным любопытством разглядывали друг друга и молчали. Затем монах выступил вперед. В темном одеянии, с непокрытой лысой головой, высокий и худощавый, он медленно и раздельно спросил по-испански:
— Кто вы и зачем прибыл сюда ваш корабль?
Тогда Лансдорф выдвинулся вперед, опять раскланялся и, добросовестно выговаривая слова, в свою очередь, сказал по-французски:
— Мы не знаем вашего языка, синьоры. Может быть, кто-нибудь из вас говорит по-французски? Мы прибыли сюда издалека. Россия…
Монах вслушался в незнакомую речь, покачал головой.
Лансдорф вытер платком очки и невозмутимо повторил свои слова сперва по-английски, затем по-португальски. Снова монах не понял.
— Попробуйте по-латыни, — сказал нетерпеливо Давыдов. — Латынь он, наверное, знает.
Действительно, лишь только натуралист произнес несколько слов, длинное лицо францисканца оживилось, а молодой офицер, беспокойно следивший за напрасными доселе попытками, облегченно вздохнул и засмеялся.
Латынь Лансдорфа была не совсем правильна, но монах понял и уже почти дружелюбно задал тот же вопрос. Безоружные образованные чужеземцы ему понравились, так же как и маленький корабль, проникнувший в гавань. Понравились они и офицеру, для которого прибытие корабля являлось, как видно, большим событием. А когда Лансдорф, памятуя наставление Резанова, заявил, что они участники кругосветного плавания и путешествуют по воле государя императора и что посланник его, камергер двора господин Резанов, просит у дружественного народа гостеприимства, монах был необычайно удивлен и, переведя офицеру услышанное, поторопился представиться:
— Падре Хозе Уриа… Дон Луис Аргуэлло, сын коменданта президии. Синьор комендант в отсутствии…
Он вспомнил, как несколько недель тому назад комендант рассказывал про бумагу, полученную губернатором в Монтерее, об оказании содействия русской экспедиции под начальством петербургского сановника Резанова. Но в бумагах говорилось о двух больших кораблях «Надежда» и «Нева», а перед ними маленькое суденышко… И почему русские прибыли в эту пустынную бухту?.. Но спросить он не решился.
Монах понимал, что не на все вопросы можно получить ответ и особенно, когда дело касается высокой политики. Он только приятно улыбался и переводил речь дона Луиса, приглашавшего знатных гостей посетить президию.
Юноша тоже слышал о Резанове и боялся лишь одного, чтобы корабль не повернул обратно. Не так часто в жизни крепости можно было рассчитывать на что-либо подобное. А сейчас он замещал отца, впервые был хозяином… Никогда он еще не чувствовал такой ответственности.
Он проводил гостей до шлюпки, замочил сапоги, а когда шлюпка с Лансдорфом и Давыдовым отошла от берега, вскочил на коня и поскакал вдоль берега.
Падре Уриа в раздумье остался стоять на камне.
А Резанов опустил трубу и, стараясь скрыть волнение, неторопливо спустился с мостика, чтобы встретить шлюпку.
Глава вторая
Еще издали экипаж корабля заметил, что посольство возвращается с хорошими вестями. Давыдов смеялся, а Лансдорф размахивал руками и, как видно, торопил гребцов. Матросы повеселели, Хвостов сам подошел к шлюпбалкам.
— Видать, вместо монаха переодетая гишпанская красавица их встретила, — сказал он, посмеиваясь, Резанову.
Но Николай Петрович даже не обернулся, хотя за последние дни это были первые слова, не относящиеся к делу, которые он слышал от командира «Юноны». Все мысли Резанова были заняты начавшимися переговорами.