Индейцы зажгли на высотах огни, которыми приглашали нас, но, как видно, слишком свежий ветер препятствовал им быть нашими проводниками. Наконец, пустились мы искать себе убежище и зашли в такие толчеи, что едва уже на четырех саженях успели бросить якорь и удержаться. Здесь видел я опыт искусства лейтенанта Хвостова, ибо должно отдать справедливость, что одною его решимостью спаслись мы и удачно вышли из мест, каменными грядами окруженных. Свежий норд, а паче болезнь людей принудила нас воспользоваться первым и мы благодаря бога, получа продолжительно благоприятствовавший нам ветр, хотя и с бледными и полумертвыми лицами, достигли к ночи марта 24-го числа губы «Св. Франциска» и за туманом, ожидая утра, бросили якорь…»
В каюте становилось жарко, не освежал и открытый иллюминатор, но Резанов продолжал писать. Всего несколько дней, как корабль находился в бухте, а уже много произошло событий, которые могли иметь решающее значение для попытки завести связи с Калифорнией. Николай Петрович описал встречу с испанцами, радушный прием, знакомство с семьей коменданта, первые свои шаги для будущих переговоров…
«…Дон Луис с особливою вежливостью сказал мне, что обязан он о приходе моем послать к губернатору курьера и потому принужденным находится спросить, где суда «Надежда» и «Нева», о которых предварены они, я отвечал, что обратил их в Россию и что, получа от Государя Императора начальство над всеми Американскими областями, прошедшего года обозревал их, зимовал в Норфолькзунде и, наконец, решился видеться с губернатором Новой Калифорнии, чтобы поговорить с ним как с начальником соседственной земли об обоюдных пользах и о причине моего сюда прихода.
Не подумайте, Милостивый Государь, что из честолюбия, но единственно, чтоб вверить в гишпанцах вес к северным областям нашим и дать лучший ход делу своему, объявил я себя главным их начальником (Commandant general). Польза отечества того требовала. Впрочем, кажется, и тут не погрешил я нимало, когда в самом деле имею я главное начальство, как по воле Государя, так и доверенности всех акционеров, не употребляя во зло оной, но жертвуя собой всякий час на пользу общую. С тем же курьером послал я к губернатору письмо, в котором, благодаря его за первоначальные знаки гостеприимства, извещал, что, исправя судно, не замедлю отправиться в Монтерей.
На другой день звали меня миссионеры Сан-Франциско обедать. Миссия была от президии час езды. Я был у них с моими офицерами. Мы коснулись торговли, и желание их к тому весьма приметно было… Мы возвратились из миссии, и я послал знатные подарки, употребляя всюду щедрость, чтобы закрыть от гишпанцев ту бедность нашу и недостатки, о которых бостонские суда во вред наш предварили их. Мне совершенно удалось сие, и повсеместное удовольствие обратило к нам сердца монахов… Но я не знаю еще, что скажут комендант и губернатор, и сильно тревожусь за исход переговоров. Коли изъявят упорство, не только о дальнейшей торговле не может быть разговору, а ни одной меры хлеба никто сейчас не доставит на «Юнону».
Уже начинало темнеть, когда Резанов закончил письмо. На корабле пробили склянки, и звон колокола заставил вдруг вспомнить вчерашнее посещение миссии. Они шли с падре Уриа и Лансдорфом по дорожке сада, закатный свет озарял деревья и заросли, старую стену и возле нее двух служителей, державших на арканах дикую лошадь. Животное рвалось из рук, пытаясь вздыбиться, золотистая морда его была в пене. А недалеко от лошади стояла Конча и очищала разорванное платье. Ко лбу и щекам ее пристала грязь, прическа растрепалась, и густые темные волосы наполовину закрывали лицо.
— Я совсем разучилась ездить, — сказала она, расстроенная, но, заметив Резанова, вспыхнула и замолчала.
— Ну, ну, — ответил монах шутливо. — Это ведь не в первый раз.
Конча еще больше покраснела и, ответив на учтивые поклоны Резанова и натуралиста, направилась к лошади.
Но лишь только гости и монах отошли подальше, девушка приказала служителям отпустить животное.