Насмешливый, колючий с людьми, он любил землю, цветы и травы, любил птичий щебет, рев великана сохатого, крики лесного зверя, и даже вой пумы или волчьей стаи не вызывал в нем неприязни.
Однажды, еще на Ситхе, он брел с Лукой к Озерному редуту. За огромным вывороченным бурей корневищем их встретил медведь — свирепый гризли. Увидев людей, зверь бросился на шедшего впереди Василия, но тот вдруг остановился, подпустил медведя ближе, а затем вложил пальцы в рот и так озорно свистнул, что гризли присел, рявкнул и, ломая кусты, удрал в чащобу.
— Цыган, ну прямо цыган и есть, — еле оправившись от испуга, бормотал Лука, с уважением поглядывая на креола.
Бурая трава и серые нагромождения источенного зноем и ветрами камня, похожие на древние развалины, желтые пятна песка, заросли непролазных кустарников, редкое облако на сияющем небе — вот все, что окружало сейчас Василия.
В коротком, распахнутом под бородой кафтане, войлочной самодельной шляпе, с одеялом за плечами, в которое был увязан дорожный скарб, шел он уверенно и неторопливо, изредка раздвигая прикладом ружья жесткие кусты. Путь он держал по солнцу, а иногда взбирался повыше на террасу, чтобы увидеть море. До Монтерея уже было недалеко. На бумажку он срисовал с карты Кускова очертания берега. Цепкая память помогла узнать их. Год назад он проходил тут на судне.
Теперешнее поручение он принял, как всегда, ворчливо, с усмешкой. Полдня дразнил Луку, заявляя, что Кусков хочет послать их вдвоем, потому что Лука самый опытный человек в колонии. Промышленный верил, гордился и ждал, а потом обиделся, но сразу же отошел, когда Василий стал с ним прощаться.
— Прощай, Лука, — сказал креол, — не серчай. Гишпаночку тебе приведу. Куда твоя Серафима! Гляди, какой орел!
— Ну, ты того... — строго промолвил польщенный Лука. — Серафима ишо... баба!
Уже совсем собравшись, Василий вернулся к нарам, на которых стоял его сундучок, подозвал промышленного.
— Ежели что, возьми себе, Лука, — сказал он по-необычному серьезно, а затем опять усмехнулся. — Вишь, добра сколько нажил. Только некому оставить.
Он ушел, а котиколов еще долго размышлял, стоя у опустелых нар. Креол еще никогда так не шутил и не выглядел таким возбужденным.
А Василию было не по себе. Всегда он уходил от людей с радостью, обрадовался и нынешнему поручению, но сейчас стало неожиданно смутно, и он сам не знал почему. Однако постепенно привычка взяла свое. Шуршала под ногами трава, в далеком мареве белели горы, кругом тишина и простор, а впереди новые, неизведанные места. Он почувствовал себя хорошо и спокойно.
До Монтерея — столицы Верхней Калифорнии и резиденции губернатора — осталось не больше двух дней пути. Это Василий разобрал по своей бумажке. Он шел теперь среди скал, рассчитывая за последним перевалом сразу спуститься в долину. Было очень сухо и жарко, как никогда за все эти дни. Пустынная прерия, казалось, усиливала зной. Только зеленые ящерицы блаженствовали на огненно горячих камнях.
Василий решил переждать жару. Он издали приметил высокий наклонный утес, торчащий над гранитным обрывом, и направился к нему. Наверное, там найдется хоть небольшая тень, а может быть, и хорошая выемка. Он свернул в сторону и, минуя заросли чаппареля, двинулся напрямик к скале. Если бы он шел прямо, то заметил бы следы конских копыт на песке, и что они тоже вели к камню, и что лошади были подкованы, но сейчас он ничего этого не увидел. Раскаленный ствол ружья жег плечи, войлочная шляпа и одежда пылали жаром, он торопился поскорее добраться до тенистого места.
Всадников он приметил только тогда, когда обогнул утес. Их было двое, и находились они именно в таком месте, какое и рассчитывал найти здесь Василий. Высокое и просторное углубление напоминало пещеру, пригодную для целого отряда. Нависшие скалы защищали от солнца, чистый прохладный песок устилал дно убежища. Люди лежали почти у самого входа, дальше виднелись расседланные лошади.
Василий даже не успел снять ружье. Застигнутый врасплох неожиданной встречей, он молча стоял перед пещерой. Один из лежавших, в расшитой позументами куртке, с повязанной голубым платком ушастой головой, темнолицый и горбоносый, был испанцем. Второй, совершенно безволосый, с желтым сморщенным лицом, короткой верхней губой, не прикрывающей зубов, в черной шляпе и черном, наглухо застегнутом сюртуке, — как видно, бостонский янки. Людей в такой одежде Василий уже встречал на побережье.