— Скажи им, что мы вроде как дома, — обратился он к Мануку, когда они втроем уселись посередине хижины на толстой плетеной циновке, а вождь и несколько стариков разместились у стен. — Мы рады хорошей встрече.
В хижине было просторно, зато перед ней столпилось все население стойбища — воины, дети, женщины. Многие из них совсем нагие, у некоторых единственным убранством служила легчайшая длинная низка белых перьев, накинутая на шею. Собравшиеся у входа пытались получше разглядеть чужестранцев и услышать их слова. До сих пор ни один белый не появлялся на территории поселка.
Дружелюбный взгляд и молодое приветливое лицо Алексея, спокойные, невозмутимые позы его спутников вызывали невольное расположение, а когда Манук перевел слова, громкий ропот одобрения раздался среди сидевших и стоявших у входа. Ближе всех, почти на самом пороге, расположилась та девушка, которую путники встретили в лесу. Она была теперь без корзины, расшитая повязка не закрывала лоб, но в глазах осталось прежнее изумление и пухлые губы были полуоткрыты. Алексей узнал ее и улыбнулся. Напряженное состояние его совсем прошло, он действительно почувствовал себя почти как дома.
Между тем вождь, выслушав Манука, ответил тоже просто и сердечно:
— Слова о радости — великие слова. Слова о дружбе — еще больше. Твоим словам я верю...
Он раскурил тяжелую резную трубку, сделанную из какого-то блестящего камня, протянул ее Алексею. Тот затянулся разок, передал Луке, Лука — Мануку, алеут — ближайшему из стариков. Когда «трубка мира» обошла всех, Большой Желудь, как звали вождя, снова заговорил.
— Белых людей на земле много, — сказал он. — Индейцев тоже. Однако и те и другие не живут в мире... Скажи, разве мало на земле солнца, плодов и трав, разве не хватает на всех? И разве белым надо обязательно больше?.. Ты можешь ответить. Ты спас мне жизнь, и твои люди не ездят по лесам и равнинам с арканами и не сжигают селений... Вождь мивоков — мой враг, но он друг тебе. Утром я пошлю к нему своих людей, чтобы зарыть глубоко в землю копье войны... А к белым из каменных крепостей я не пошлю гонца. За каждого из моих воинов и даже женщину я убиваю столько же. Сегодня они взяли двоих. Завтра два белых станут мертвыми...
Новый гул одобрения покрыл его слова, а старики, сидевшие рядом с вождем, удовлетворенно закивали головами.
Суровая правда старика тронула Алексея. Даже последние слова не показались жестокими. Испанские солдаты не церемонились с истинными хозяевами края, индейцы лишь защищались. Еще не было случая, чтобы они напали первыми, и, только доведенные до крайности, платили за насилие тем же. Но и тогда убивали столько врагов, сколько убили или захватили в рабство солдаты. Остальных отпускали, не тронув ни единого волоса.
— Ну, Лука, шли — боялись, а приобрели себе союзных, — шепнул Алексей промышленному, сидевшему на плетенке и важно расправлявшему свою куцую бороденку. — Если с чистым сердцем, всегда так!
— Понятно, — охотно ответил Лука и, косясь на женщину у входа, добавил: — А чо, еды нам какой дадут? Душа прямо сохнет.
Но Алексей уже повернулся к переводчику и, подбирая наиболее понятные слова и выражения, начал рассказывать о русских людях, прибывших сюда с Аляски, чтобы сеять хлеб и разводить скот, о том, что русские хотят жить в дружбе с индейцами, что их главный начальник Кусков женат на индейской женщине и многие другие тоже, что русские просят приезжать к ним в гости и быть добрыми соседями... Он умышленно не говорил об отношениях с испанцами и лишь попросил, чтобы Большой Желудь передал просьбу Кускова вождю мивоков прибыть в форт.
По мере того как Манук переводил, все больше людей набивалось в хижину и все чаще слышались одобрительные возгласы, а один молодой воин доверчиво потрогал Луку за плечо. Когда же алеут кончил говорить, вождь встал и, утишив поднявшийся гул, сказал:
— Русский — еще мальчик, но он мудр и смел. И он говорит от сердца. Пленные мивоки смеялись нам в лицо, когда никто не верил их словам. Видно, не все белые одинаковы!
Потом повернулся так, чтобы лучше видеть Алексея своим единственным глазом, и закончил тепло и задумчиво:
— И олень и рысь пьют воду из одного ручья. Но никогда рысь не станет оленем, а олень — рысью. У тебя тоже есть враги. Берегись их. Они бодрствуют и днем и ночью.
Старик больше ничего не сказал, а поднявшаяся кутерьма в хижине прервала беседу. Воины, женщины и даже дети заполнили жилье, толпились вокруг гостей, притрагивались к их одежде, заплечным мешкам, оружию. Та девушка, что сидела у входа, пробралась к Алексею и, остановившись перед ним, внимательно разглядывала его с ног до головы. Ее милое лицо с тремя полосками татуировки на подбородке выражало искреннее восхищение. Наконец она дотронулась пальцем до Алексеевой бороды и, засмеявшись, юркнула в толпу. Луке какой-то воин совал в руки копье. Две женщины тащили корзину с лепешками, рыбой и обгорелыми зернами дикой ржи.