Многие из команды побывали на суше — ездили за водой и провизией, прошли несколько миль на шлюпке вверх по реке. Чужие деревья, высоченные скалистые горы, горячее солнце вызывали удивление и радовали новизной. Матросы усердно гребли до полудня и неохотно повернули назад.
— На Ситхе все нутро отсырело от дождя… — сказал корабельный плотник, расправляя сизую бороду, подвязанную к шее ремешком, чтобы не мешала грести. На шлюпке ходили Лансдорф и Давыдов. Мичман и натуралист ловили неизвестных насекомых и, увлекшись, сами еле оторвались от интересного занятия.
Но Резанов, кроме поездки в миссию и последнего визита семье Аргуэлло, все остальное время не покидал корабля. Вернувшись в тот вечер на судно, он сразу же отпустил дожидавшихся его офицеров, велел слуге ложиться спать и почти до рассвета просидел в своей каюте.
Оплывала свеча, приглушенно раздавались на палубе шаги вахтенного, тихо плескала в борта придавленная туманом вода. Туман был так густ, что на расстоянии двух шагов нельзя было различить основания мачты. Сплошной серой мутью стоял он перед иллюминатором. А только что сверкала луна, благоухающая ночь была прозрачно синей…
Первые минуты по возвращении на корабль Николай Петрович находился под впечатлением проведенного вечера и особенно разговора с Кончей. Ее наблюдательность и ум, нетерпеливое стремление помочь удивили и против воли волновали его.
Утром он распорядился достать из трюма с десяток топоров и пил, несколько штук коломенского холста с синим клеймом, кусок тонкого сукна, свечей и воска и связку отборных бобровых шкур. Все это предназначалось миссии Святого Франциска. Не дождавшись ответа из Монтерея, Резанов решил хотя бы показать товары, привезенные для обмена на хлеб.
— Поедем, господин навигатор, куртизировать святых отцов, — сказал он Давыдову, с любопытством наблюдавшему за начальником. Мичман давно не видел его таким. — Только на сей раз поедем как купцы. Подарки образцами товаров будут.
Мичман побежал переодеться. Любознательный, он готов был целые дни проводить на всяком новом берегу, исследуя места, собирая с Лансдорфом минералы и травы, встречаясь с людьми, а потом вечером записывал впечатления в большую тетрадь. Написанное он тут же читал пожилому матросу — денщику Афоньке — и сердился, когда тот засыпал.
— Мундир скорее, Афонька! — крикнул он еще на ходу. — К монахам поедем с его превосходительством.
— Не… — сказал Афонька, — не время. Господин Хвостов не пустит.
— Что?!
— Двое матросов убегли. Чужеземные бунтуются, — объяснил Афонька все так же неторопливо. — Сей минут господин лейтенант туда загремел.
— Кто тебе сказал? А? — Давыдов заволновался, подтянул кушак, шагнул к двери.
— Я, — ответил Афонька, — на камбуз за водой ходил… Ну и узнал…
Действительно, двое матросов, еще с вечера отправившихся стирать белье, не вернулись на судно, а трое бостонцев и рыжий пруссак Шмюде, нанятые Хвостовым при покупке «Юноны», открыто требовали списать их с корабля.
— Мы не хотим болш бить голодни на ваша дрянной Ситха и ваша дрянной русский флот, — заявил Шмюде, скрестив на груди тяжелые жилистые руки, дерзко надвинув шляпу до самых бровей.
— Снять шляпу! — тихо сказал Хвостов. Почти вдвое тоньше и на голову ниже матроса, он казался перед ним мальчишкой. Давыдов с испугом заметил, как у лейтенанта задергалось левое веко.
Немец нехотя подчинился.
— Теперь повтори про флот!
Шмюде молчал. А потом от удара кулаком вскрикнул и, качнувшись, схватился за лицо. Бостонцы отступили и, как по команде, сдернули шляпы.
Резанов подоспел в тот момент, когда присмиревший немец робко поднимал свою шляпу, а Хвостов, повернувшись к нему спиной, молча вытирал ссадины на пальцах обшлагом своей рубашки. Приказав Давыдову увести матросов вниз, Резанов обратился к Хвостову:
— Николай Александрович, — сказал он строго. Я еще подобного не наблюдал за вами. Что произошло, сударь?
— Немца только кулаком научить можно, — хмуро ответил Хвостов. — За оскорбление нашего флота в другой раз прикажу выкинуть за борт.
Резанов отменил поездку в миссию и, расстроенный случившимся, сам допросил матросов. Выяснилось, что люди бежали, чтобы не возвращаться в голодный Ново-Архангельск. Шмюде и бостонцы молчали, но Резанов догадывался, что от них идет смута. Это происшествие еще больше показало ему, что надо торопиться с переговорами.
— Приготовьте шлюпку, — сказал он Хвостову. — Надобно заявить дону Луису. Ежели не вернем изменников и не покажет строгого примера, нельзя будет управиться с людьми. Так мы и сами не дождемся ответа из Монтерея.
Однако, едва только матросы отвязали шлюпку, из крепости неожиданно донесся звук пушечного выстрела, затем второй, третий…
— Салют! — всполошился Давыдов, ожидавший Резанова на шканцах.
Он бросился к каюте посланника, но тот уже вышел на палубу, держа в руке подзорную трубу.
— Корабль? — коротко спросил он, направляя трубу на вход в залив.
— …Восемь, девять… — считал Давыдов количество выстрелов. — Ого, изо всех пушек!.. А сие откуда?
Новый звук выстрела долетел теперь со стороны берега, вслед за ним второй, и так опять до девяти. Желтый дым медленно поднимался над пустынным, поросшим кустарником мысом, где никто не предполагал наличия батареи.
— Ловко! — не выдержал Хвостов, сумрачно наблюдавший канонадой. — Господа гишпанцы понаставили пушек.
— И через дурацкий салют открыли тайную свою артиллерию, — засмеялся Давыдов. — Вояки!
— Кто-то приехал! — сказал Резанов, опуская трубу и протирая стекла полою мундира. — Только не морем, а по сухому пути. Смотрите! Может быть, сам губернатор. Коменданту такого почета не положено.
Он указал на скачущих по дороге всадников, удаляющихся в сторону президии. Густая пыль клубилась за ними, как облако. Несколько человек, возившихся с сетями у скал, бросили свою работу и тоже побежали следом.
— Господин Лансдорф и вы, мичман… — Резанов отдал подзорную трубу Хвостову и, обмахиваясь шляпой, отошел с солнцепека в тень мачты. — Вы поедете в президию и, если прибыл губернатор, приветствуйте его от имени государя императора и всех нас, выполняющих его волю и путешествующих кругом света. О чем другом говорить не нужно. В посланных мною бумагах все сказано. Ответ его запомните точно и в беседу не вступайте.
— А коли вернулся один комендант? — спросил внимательно слушавший Давыдов. — Гишпанцы любители всякого шуму.
Резанов подумал, затем, улыбнувшись, положил руку на плечо мичмана.
— Прилично поздравьте его с благополучным путешествием и всячески благодарите за ласку, оказанную его семейством. Скажите, что я буду считать себя счастливым сказать ему об этом лично.
— А ежели он передаст нам бумаги?
Давыдов старался выяснить все тонкости своей дипломатической миссии.
— Мы их привезем сюда, — недовольный задержкой, ответил Лансдорф, вздыхая и вытирая платком взмокшую шею. — Надо скорей ехать.
— Ни в коем случае, — сказал Резанов серьезно. — Вручение бумаг — политический акт. Это не входит в вашу комиссию… Все же полагаю, что прибыл губернатор или какой иной государственный чиновник. Господа испанцы обеспокоены появлением нашего судна.
Резанов угадал. Вернувшиеся часа через два Давыдов и Лансдорф рассказали, что из Монтерея прибыла группа офицеров во главе с губернатором Ариллага. С ними вернулся и комендант президии. Губернатор уже старик и очень устал, проделав свыше восьмидесяти миль верхом, но любезно принял русских, благодарил за приветствие и сказал, что надеется в скором времени со всеми увидеться.
В президии и ближайших деревнях стреляли из ружей, танцевали, пели, никто не работал. Одни индейцы гнули спины на накаленных солнцем полях. Солдаты и поселенцы радовались предлогу лишний раз попраздновать и побездельничать.