Донской обратился к ящеру с наиболее замысловатой раскраской, но не на их языке, а на английском, на котором велись переговоры. Это был родной язык Джорджа Маршалла и Энтони Идена, фон Риббентроп и Шигенори Того говорили на нем достаточно бегло. Иден и Того формально не были участниками переговоров, но ящеры разрешили им присутствовать на заседаниях.
Ящер ответил Донскому на английском, который для Молотова звучал так же, как родной язык чужаков. Переводчик, однако, понял ответ — ведь это была его работа. Он перевел:
— Струксс говорит: «нет». Он говорит, что мы должны быть благодарны им за то, что они ведут с нами переговоры вообще, и нечего просить у них того, чего они не могут обеспечить.
— Скажите ему, что он «некультурный», — сказал Молотов. — Скажите, что он — невежественный варвар и что даже нацисты, которых я ненавижу, больше понимают в дипломатии, чем его род, и что его вышестоящие начальники узнают о его высокомерии. Переведите ему мои слова в точности.
Донской заговорил по-английски. Ящер издал жуткий шипящий звук, затем ответил.
— Он говорит, причем с таким видом, что делает огромную уступку, что он посмотрит, можно ли что-нибудь сделать. Я понимаю это так, что он сделает, как вы сказали.
— Очень хорошо, — самодовольно сказал Молотов. В определенном отношении ящеры были очень схожи с его собственным народом: если вы убедите кого-то, что ваше положение выше, он будет пресмыкаться перед вами, но будет тиранить вас, если выше по рангу сочтет себя.
Бронированная машина — гораздо менее шумная и менее пахнущая, чем ее аналоги человеческого производства, — затормозила перед отелем «Шепхед», где помещалась штаб-квартира Атвара. Молотову показалось забавным и показательным, что ящеры выбрали для себя отель, который имел самый высокий статус во времена британского колониального режима.
Он вышел из машины ящеров с облегчением, и не только потому, что сиденье не соответствовало его телу, но и потому, что внутри было еще жарче. Струксс повел его и Якова Донского в комнату заседаний, в которой остальные представители людей сидели, изнемогая от жары, в ожидании, когда соизволит появиться Атвар. Джордж Маршалл попивал ледяной чай и обмахивался веером, который он, вероятно, привез из дома. Молотов пожалел, что не захватил с собой или не приобрел подобное приспособление. Мундир Маршалла выглядел свежим и накрахмаленным.
Молотов через Донского попросил слугу-египтянина, маячившего в углу зала, подать ледяного чая. Неудивительно, что тот оказался знающим английский язык. Поклонившись Молотову — который сохранял спокойное выражение лица, презирая себя за такую уступку, — он поспешил удалиться, чтобы тут же вернуться с высоким запотевшим бокалом. Молотову хотелось прижать бокал к щеке, прежде чем пить, но он удержался. Веер был бы более пристойным.
Через несколько минут появился Атвар, сопровождаемый ящером с гораздо менее замысловатой раскраской — своим переводчиком. Делегаты-люди встали и поклонились. Ящер-переводчик обратился к ним на английском, который казался гораздо более правильным, чем тот, на котором говорил Струксс. Яков Донской перевел Молотову:
— Адмирал Атвар с признательностью воспринимает вежливость и благодарит за это.
Фон Риббентроп пробормотал что-то на немецком языке, который Донской тоже понимал.
— Он сказал, что им следовало бы проявить больше вежливости по отношению к нам теперь и вообще отнестись к нам с большей вежливостью с самого начала.
Как и почти все, что говорил нацистский министр иностранных дел, заявление было в равной степени верно и бесполезно. Фон Риббентроп, плотного сложения, в тесном воротнике и с белым лицом, был похож на вареную свинину с голубыми глазами. Насколько представлял себе Молотов, у него и мозги были, как у вареной свинины, Но ради интересов народного фронта он удержался от колкости.
Донской стал переводить слово за словом.
Иден спросил Атвара:
— Должен ли я понимать, что мое присутствие здесь означает: Раса распространяет прекращение огня и на Великобританию точно так, как на других участников войны, представленных за этим столом?
Красивый англичанин — второе «я» Черчилля — уже задавал свой вопрос раньше, но не получал прямого ответа. На этот раз Атвар ответил. Переводчик-ящер, только что переводивший вопрос Идена, теперь передал по-английски ответ Атвара.
— Благородный адмирал в своей щедрости решил, что перемирие распространяется и на ваш остров. Оно не распространяется ни на одну из других территорий вашей империи за морем от вас и от этого острова.
Энтони Иден, хотя и умел сохранять невозмутимость, все же не дотягивал до уровня Молотова. Советский министр иностранных дел без труда обнаружил его ужас. Как и предсказывал Сталин, Британская империя уже мертва, и ее смерть возвестило зелено-коричневое существо ростом с ребенка, с острыми зубами и поворачивающимися на бугорках глазами. «Несмотря на весь ваш героизм, диалектика приговаривает вас к свалке истории, — подумал Молотов. — Даже и без ящеров это все равно случилось бы».
Джордж Маршалл:
— Для нас, адмирал, перемирия недостаточно. Мы хотим, чтобы вы ушли с нашей земли, и мы подготовились к тому, чтобы нанести еще больший ущерб вашим соплеменникам, если вы не покинете землю добровольно и быстро.
— Германский рейх высказывает то же самое требование, — заявил фон Риббентроп помпезно. — Фюрер настаивает на полном освобождении территории, добровольно находившихся под покровительством рейха и его союзников, включая Италию, на момент, когда вы и ваш народ прибыли из глубин космоса.
Как считал Молотов, ни одна из стран не находилась под покровительством рейха добровольно. Однако не это беспокоило его в данный момент. Прежде чем Атвар ответил фон Риббентропу, Молотов резко сказал:
— Большая часть территорий, на которые предъявляют свои требования немцы, была незаконно отторгнута от миролюбивых рабочих и крестьян Советского Союза, которому, как справедливо требует товарищ Сталин, генеральный секретарь коммунистической партии большевиков, они и должны быть возвращены.
— Если вы, тосевиты, не можете договориться, где проходят границы ваших империй и не-империй, почему вы ждете, что мы сделаем это за вас? — спросил Атвар.
Фон Риббентроп посмотрел на Молотова, который ответил ему каменной невозмутимостью. Они оба могли быть союзниками в борьбе против ящеров, но друзьями — ни теперь, ни в будущем — они не будут никогда.
— Может быть, — сказал Шигенори Того, — поскольку такая ситуация нетипична, то оба государства людей согласятся на то, чтобы Раса оставила за собой некоторую территорию между ними, которая служила бы буфером и помогала бы в установлении и поддержании мира во всем нашем мире.
— Необходимо уточнить границы этой территории, но в принципе идея приемлема для Советского Союза, — сказал Молотов. С учетом германских успехов не только с бомбами из взрывчатого металла, но и с нервно-паралитическим газом и управляемыми ракетами большого радиуса действия, Сталин хотел бы иметь буфер между советской границей и фашистской Германией. — Поскольку Раса уже находится в Польше…
— Нет! — сердито прервал его фон Риббентроп. — Для рейха это неприемлемо. Мы настаиваем на полном выводе, и мы продолжим войну, пока не добьемся этого. Так заявил фюрер.
— Фюрер много чего заявлял, — не без удовольствия сказал Энтони Иден. — Например, «Судеты — последняя территориальная претензия, которая есть у меня в Европе». Заявление вовсе не означает соответствия реальности.
— Если фюрер обещает войну, то он ее начинает, — ответил фон Риббентроп, и это возражение Молотову показалось более удачным, чем можно было ожидать от Риббентропа.
Джордж Маршалл кашлянул, затем сказал:
— Если уж мы перешли на цитаты, джентльмены, то позвольте привести цитату из Бена Франклина, подходящую к нынешним обстоятельствам. «Мы должны все быть в одной связке, или же нас повесят по отдельности».
Яков Донской прошептал перевод Молотову, затем добавил:
— На английском это игра слов, которую я не могу передать по-русски.