В частности, пример святого Давида учит нас быть прилежными к молитве и посещению храмов Божиих, и употреблять на это, когда можно, самые ночи, тем паче утро. В самом деле, день, начинающийся усердной молитвой, всегда будет гораздо счастливее того дня, которого начало не освящено ею. В такой день и сделается, что нужно, лучше, и избегается, что нужно, вернее. Православная Церковь наша, зная это, представляет нам все удобства к тому. Нет дня, в который бы она не сопровождала восхода солнца слышным для всех зовом на молитву утреннюю. Но многие ли внимают сему зову?! Он большей частью праздно раздается в воздухе; и грады, самые обильные жителями, бывают похожи в это время на кладбище, где, сколько ни возглашай и ни звучи, никого не поднимешь из утробы земной.
Будем ли винить без разбора в этом случае всех за неусердие? Нет, многие не только утром, но и весь день, можно сказать, прикованы к местам своим. За таковых Святая Церковь сама молится, как за "труждающихся и благословною виною отшедших". Но сколько таких, которым вовсе нечего делать дома, которые могут из своего времени делать все, что захотят, и которые, однако же, в самый большой праздник, то есть несколько раз в году, почли бы за невыносимый подвиг для себя встать рано утром и явиться в церковь вместе с другими на молитву! Препятствия к сему со стороны их другого нет, кроме того, что в таком разе надобно сделать некоторое принуждение себе и оставить ложе не в урочный час; а они издавна привыкли отдавать все утро сну; ибо большую часть ночи проводят в бдении. Но, спросите: над чем проводят? Над делами важными, не терпящими отсрочки? Нет, над тем, что называется — на их же языке — проводить и убить время. Подлинно — убить, ибо нет ничего вредоноснее этих ночных занятий: ими убивается не одно время, а вместе с ним нередко совесть и душа. Хотя бы, бедные, пожалели при этом своего здоровья, которым так дорожат во всех других случаях, ибо и оно ни от чего так не гибнет, как от этого неестественного превращения ночи в день, а дня в ночь. Ибо, думаете ли, что напрасно велено в известный час восходить и заходить солнцу? Нет, в этом начертан закон нашей жизни, и наших занятий. Нарушать его можно, сколько угодно, но это нарушение никогда не останется без вредных последствий для нарушителей.
Может быть, иным кажется, что уже поздно возвращаться в этом отношении к порядку природы (а мне кажется, к порядку возвращаться никогда не поздно): не отвращайте насильно, по крайней мере, от него детей своих. Не стыдитесь признаваться пред ними в своем недостатке и говорите прямо, что вы имели несчастье увлечься худыми примерами, что теперь видите зло, и готовы были бы возвратиться назад, но трудно. Таким образом ваша исповедь послужит во благо вам и чадам вашим.
Что же, — скажет кто-либо, — уже ли ты хочешь, чтобы все каждый день ходили к утрени? Нет, возлюбленный, мы не требуем этого; ибо многие, хотя бы и хотели, не могут того сделать по разным причинам. Но нет человека, который бы, во-первых, не мог вставать рано, тем паче не спать до полудня; нет, далее, человека, который бы не мог и не должен был освящать свое утро и начинать свой день молитвой, хотя краткой. И это-то непременно должно делать всем и каждому; этого-то требуем мы от христианина. Великое ли требование? А между тем выполнение его крайне полезно не только для нашего спасения и для нашей души и совести, а и для самого успеха в делах земных и житейских. Ибо не напрасно сказано, что благочестие на все полезно, что оно созидает грады и домы; как, напротив, неверие и вольнодумство, ведя за собой роскошь и разврат, разоряют не только домы, целые царства. Доказательств на все это так много вокруг нас, что надобно быть слепым, чтобы не видеть их. Отчего, например, пал и разорился такой-то дом, которому, еще не так давно, не было равного по богатству, миру внутреннему и радостям семейным? Оттого, что вместе с благочестивыми родителями, коих трудами приобретено все, похоронены в землю и их благие обычаи и усердие к вере и церкви, и страх Божий, и любовь к бедным. Иностранные языки и мода не могли заменить этих добродетелей; так называемое умение жить в свете не сумело не только нажить что-либо вновь, но и не потерять готового; и те, которые величались на великолепных колесницах, должны ходить теперь, как еще предсказал древний мудрец, пешком и едва не простирать руки за милостыней. Не в упрек кому-либо говорим это (наш долг и самых виновных не столько упрекать, сколько плакать о них и с ними), а в предостережение всех. Трудно быть счастливым без веры, и если бывают, то на краткое время, и то более по-видимому, нежели на самом деле. А не погибнуть без веры нельзя, — что бы, впрочем, ни защищало от погибели: ибо, как нет другого Бога, кроме Всемогущего, Правосудного и Всесвятого; так нет и другого способа быть блаженным, как хождение во святых заповедях Его и верность преблагой воле Его. Аминь.