Над могилою Никона ныне повешены двухпудовые железные вериги, состоящие из цепи с железными крестами, которые возлагал на себя Никон во время его пребывания в монастыре.
У гроба патриарха служатся обыкновенно все совершаемые в храме панихиды, причем на каждой из них поминается его имя во главе прочих.
Храм докончен еще царем Федором Алексеевичем и царевною Софиею и торжественно освящен в 1685 г. патриархом Иоакимом, причем тот служил панихиду Никону как патриарху. Потом переделывался храм несколько раз и теперь, по грандиозности своей это одно из лучших зданий в России.
Но бессмертнейший памятник поставил себе Никон присоединением Малороссии и Белоруссии к России и тем благолепием и великими началами братолюбия, веротерпимости и милосердия, которыми обязана ему всецело наша православная церковь.
Но, спросите вы, как же появилась на свете вновь мама Натя, когда ее сожгли в Темникове в срубе?
Запорожцы, находившиеся в этом городе с Долгоруким, узнав ее, спасли из темницы, а на ее месте сожжен труп умершей в тот день женщины.
Георгий Северцев
Боярыня Морозова
I
1648 год Москва встретила весело.
В январе женился молодой царь Алексей Михайлович на Марии Ильинишне Милославской.
Свадьбу отпраздновали по старинным дедовским обычаям. Посаженною матерью у государя была боярыня Авдотья Алексеевна Морозова, жена Глеба — брата его дядьки, пестуна и кормильца, Бориса Ивановича Морозова.
Немолод Глеб Иванович: полсотни скоро минет, тридцать лет женат на Авдотье Алексеевне.
Женился он в ту пору, когда еще боярином не был; в 1637 году пожаловал его покойный государь Михаил Федорович боярством.
Статен еще боярин Морозов, — в темных кудрях только кое-где еще серебристая проседь показалась. А в высокой боярской шапке и аксамитовом кафтане, с расчесанной темно-русой бородой, совсем молодым человеком казался.
— Ой, Глебушка, куда до тебя брату Борису Ивановичу. Он тебе в отцы смотрит! — сказала мужу Авдотья Алексеевна.
— Да и ты, жена, еще не старой кажешься, — шутливо отозвался Глеб Иванович.
Боярыня улыбнувшись встала навстречу новобрачным, возвращавшимся из-под венца в царские палаты.
Затрезвонили во все колокола на кремлевской колокольне; царский ход двинулся из Успенского собора; супруги Морозовы расстались.
Боярыня вошла в золотую палату, где в красном углу лежали на аналое иконы и стоял пышный каравай белого хлеба; Глеб-же Иванович вышел вместе с царским тестем, Милославским, на красное крыльцо для встречи молодых.
— Кто это? — спросил Глеб Милославского, указывая ему на рослого мужчину, шедшего в числе «сверстных», то есть родственных невест дворян.
— Сродственник дальний нам по женину роду, Прокопий Федорович Соковнин. А вот среди боярышен, видишь, две его дочери, Феня да Дуня.
Морозов взглянул и обомлел.
Обе девушки выделялись из толпы своих сверстниц. В особенности красавицею выглядела старшая из них, Феня.
— Наградил-же Господь твоего сродственника такими дочерьми, — прошептал Глеб Иванович.
— А вон там и сынок его Федор, — продолжал Милославский, — царь-батюшка не обошел и его своею милостью, в стольники пожаловал!
Но Морозов не слышал, что ему говорил царский тесть: все его внимание было поглощено девушкою.
При самом входе в палату молодых поставили на «мех», и две постельные боярыни обсыпали их хмелем, пшеничным зерном и золотыми ефимками, — чтобы новобрачным жилось весело, сытно и богато.
После всего повеличали молодых царя и царицу и сели за свадебный стол в столовой палате.
Долго тянулся пир.
Утомленные приготовлениями к свадьбе молодые царь и царица удалились на покой.
Отшумела царская свадьба.
При молодой царице, Марье Ильинишне, появилось в Кремле много новых лиц.
Через месяц после царской свадьбы старик Соковнин пожалован был в царицыны дворецкие. На его обязанностях было «сидеть за поставцом царицына стола», то есть отпускать для царицы яства.