Метлина снисходительно улыбнулась и взяла Настасью Селиверстовну за руку.
- Эх, матушка, какая вы право... неразборчивая да горячая... А вы не торопитесь да подумайте. Вот мы с мужем много обо всем этом думали-передумали - и теперь-то все нам так видно, как на ладони... Да и увидеть-то не мудрено вовсе - надо только приглядеться хорошенько... Все мы создания и чада Божий, и Отец наш не может не видеть нас и не слышать... только мы-то сами от Него отвращаемся, смотрим всюду, только не на Него, а и захотим на Него взглянуть и к Нему обратиться, так уж и не можем, ибо сами так ослабили свои очи, что не в силах вынести света Его. Так, что ли, я говорю, матушка?
- Так, так! - живо, с волнением в голосе, воскликнула Настасья Селиверстовна.
- Вот и надобны Ему такие люди, которые могут выносить его лицезрение, понимают волю Его. Таким людям Он и дает способы творить Его волю и быть посредниками между Ним и ослепшими, в разуме затемненными творениями. Такие люди - святые, Божий посланцы, наши заступники и благодетели. Без них, думаю я, весь род бы людской погиб. Таков и батюшка, отец Николай.
- Святой? - тихо спросила Настасья Селиверстовна. И уже в голосе ее не было задора, в нем прозвучал трепет.
- Да, святой, - с глубоким убеждением сказала Метлина, - Господи, да вам ли, матушка, не знать этого? Вам на долю выпала такая благодать, такая милость Божия, такое счастье великое! Вы жена, сердечная, Богом данная подруга жизни святого человека... и вы как бы сомневаетесь! Да что же это такое? Я и ума не приложу... Не мы с мужем отыскали батюшкину святость ведь и все, как есть все здесь знают... ведь он ежечасно благодатью Божией да силою своей святой молитвы врачует недуги, осушает слезы, помогает всем страждущим, оживляет мертвых душою и приводит их к Богу!..
Тихие слезы струились из глаз Настасьи Селиверстовны.
- Вот вы говорите, - шептала она, - мне счастье великое... сердечная, Богом данная подруга жизни я ему... Отчего же, отчего же нет мне счастья?
Метлина глубоко задумалась.
- Вот что! - наконец проговорила она. - Не посетуйте вы на меня, матушка, на мое слово: думается так, что ежели нет вам с ним счастья... стало быть, вы... его не заслужили...
- Да не любит он меня, совсем не любит, не думает обо мне нисколько... чужая ему я - вот мое горе! - воскликнула Настасья Селиверстовна страстно, мучительно, с глубокою искренностью.
До приезда в Петербург она никогда не мучилась этим вопросом, даже никогда не спрашивала себя - любит ли ее муж или нет. Какое ей было до этого дело?! Не требовала она от него любви и не нуждалась в ней. А тут вот, приехав сюда, с первых же дней так прямо и задала себе этот вопрос, и решила его в отрицательном смысле, и терзалась этим. Она теперь почти никогда не разговаривала с отцом Николаем, она, видимо, очень на него сердилась; но, странное дело, совсем перестала на него накидываться, не бранилась, не кричала, не мучила его своими злобными выходками и насмешками. Когда он был дома, она все больше молчала да глядела на него как-то мрачно и загадочно.
- Не любит он меня, вот что! - повторила она с отчаянием.
Метлина даже встала с кресла почти в негодовании.
- Это он-то, батюшка отец Николай, вас не любит? Ах, грех какой!.. Да он каждого, он всех, как есть всех любит... так как же ему не любить вас-то...
Она не договорила, потому что в комнату вошел отец Николай, - и его светлый, сияющий взгляд сказал ей, что она нрава, что он любит всех, любит истинной, светлой и сияющей, как солнце, дающей свет и тепло любовью.
III
- Так вот это кто у нас в гостях? - радостно улыбаясь, воскликнул отец Николай. - Пождали меня, отогрелись?.. Хорошо это, Настя, что ты добрую госпожу задержала!
Он благословил стремительно подошедшую к нему Метлину и, в то же время как она целовала его руку, Другую руку он положил ей на голову.
- Дочка? - спросил он. - Об ней ты пришла, моя госпожа добрая, поговорить?
- Батюшка, что ж вы спрашиваете, - дрогнувшим голосом сказала Метлина, - ведь вы всегда в моих мыслях читаете... вам Господь все открывает, что есть в душе человека.
- Ну, этого, мать, не говори, что я за сердцевед... вон, сказывают, чужая душа - потемки!.. Только и в потемках ощупью пройти можно! - весело говорил он. - Не смущайся, госпожа, не унывай: уныние - грех большой, ох какой большой грех!..
Он подошел к столу и пододвинул себе кресло,
- И я прозяб, на дворе-то морозец знатный!.. Настя, ты бы мне сбитеньку горяченького, это хорошо... А вы, госпожа моя, присядьте... Поговорим, мать, поговорим без уныния и с надеждой на милость Божию о твоей дочке...
Его присутствие, его бодрость, его слова уже возымели свое всегдашнее действие. Тень глубокой грусти, начавшая скользить по лицу Метлиной, исчезла. Снова вернулось спокойствие, тишина и мир наполнили душу.
- Мне ли роптать, я ли не взыскана Божией милостью? - сказала Метлина. - Знаю я, что грех мне смущаться и быть нетерпеливой после того, что случилось с нами... Думаю я и так, что за что же нам все... и так уж чрезмерно получили... дано нам много, а это горе оставлено... Только не могу я без тоски глядеть на мое дитя единственное... а как тоска эта загрызет, вот и иду к тебе, батюшка... чтобы ты тоску из души моей вынул да поддержал меня...
Отец Николай сделал, с видимым удовольствием, несколько глотков из чашки со сбитнем, поданной ему Настасьей Селиверстовной; но он быстро поставил чашку на стол и замахал рукою.
- Нет, мать, - не говори так! - воскликнул он. - Боже тебя сохрани от таких мыслей! К чему счеты подводить и мудрствовать: это, мол, Господь дал, а этого не даст. Благость и милосердие Божий неисчерпаемы, беспредельны, нет им счета, нет им меры! Это людская мудрость в сем видимом мире все исчисляет, измеряет и взвешивает... Творец же выше всего этого... и как только ты свяжешь Его числом, мерою и весом, так тотчас же потеряешь истинное о Нем понятие и низведешь Его с неба на землю... В этом и есть великая ошибка человеческой мудрости, вся слепота ее!.. Говорю тебе, Божия благость неисчерпаема, дары Его неисчислимы, только мы не можем ясно видеть путей Божественного Промысла, а посему и склонны судить криво... Говорю тебе: верь, молись и гони от себя уныние. Придет спасение твоей дочери... Как она? Что с нею?
- Да все то же? батюшка!.. Даже еще хуже, чем было прежде... Думала я, что все это зло в ней, все эти мысли грешные и ужасные от бед да от нищеты нашей были. Думала, все пройдет при перемене жизни нашей. Вот теперь она в довольстве и спокойствии, в тепле да холе... Я ли ее не ублажаю! Всего у нее вволю, в светлых хоромах живет, сладко ест, мягко спит, ни работы никакой утомительной, ласку от меня да от отца видит: подумайте, батюшка, ведь она у нас одна, ведь кого же нам и любить да баловать, как не ее! Прежде и нас вот она любила, доброй дочерью была в самое тяжкое время... А теперь как будто у нее к нам ненависть... Ну просто видеть пас не может, противны мы ей... все ей противно... Успокаиваю я ее, усовещиваю, все ей показываю милость Божию над нами... Катюша, говорю, ну, как гибли мы, пропадали в работе, холоде, голоде, тогда можно дойти до греха, до отчаяния... А теперь-то, да погляди кругом себя... хорошо-то как! А отец-то, взгляни на него, ведь он возродился и духом и телом, ведь его узнать нельзя...
- Что же она? - спросил священник. Теперь в лице его уже не было веселья и оживления, только в глазах сиял все тот же ясный, бодрящий свет.
- Да что она, батюшка! Слушает, притихнет да вдруг как закатится! Платье на себе рвет, мечется, кричит: "Дышать мне нечем, давит меня! Где это хорошо? Ничего нет хорошего и быть не может, на свете все дурное, темное..." Да потом такое начнет говорить... повторять не хочется...
- Нет, ты все мне скажи, без утайки, госпожа моя! - настоятельно попросил священник.
- Коли приказываешь... да нет, я и без всякого приказу скажу... не осудишь... про вас это она, батюшка, в безумии своем... к вам, благодетель наш, у нее особая какая-то злоба... Стану я ее уговаривать Богу помолиться, прошу ее со мною к вам съездить, так она, как ваше имя услышит, так ее всю и начинает дергать. "Это, - говорит, - обманщик! лицемер! видеть его не могу, ненавижу его!.." Закричит, закричит, затопочет... на пол упадет и бьется... Батюшка, да ведь это что же? Ведь она бесом одержима!..