Если бы Екатерина ясно и обстоятельно помнила все, относившееся до этого человека, у нее в руках оказалось бы достаточно доводов, чтобы сразу, решительно объявить свое несогласие на этот брак. Но дело в том, что, под влиянием непонятной силы, у нее сохранилось только какое-то смутное, неопределенное воспоминание о чем-то - и больше ничего. Она знала, что Захарьев-Овинов был близок к покойной графине Зонненфельд, что Зина встретилась с ним у гроба этой несчастной молодой женщины. Потом был священник, о котором она уже не раз слышала много хорошего. Этот священник духовник Зины. Он живет в доме Захарьева-Овинова. Зина у него бывает, значит, и там она могла встречаться с князем...
Виделась, она с ним и здесь, когда царица "призывала" его. Свою беседу с этим странным и ученым человеком она хорошо помнит. Это была интересная беседа. Он достаточно оригинален, но ведь он фантазер, у него все какие-то отвлеченные, какие-то мистические идеи...
Он казался ей чем-то вроде сурового и холодного аскета. И вдруг этот аскет и мистик - самым заурядным образом пленился красивой девочкой, сделал ей предложение и хочет жениться...
Старый князь пишет, умоляя ее, ввиду своей болезни и приближающейся, как он уверяет, смерти, дать свое разрешение на этот брак и дозволить, чтобы свадьба была как можно скорее. Царице все это досадно. Она привыкла, что все делается так, как она того хочет, как она задумает, а тут вышло совсем иначе, совсем неожиданно - и притом еще ее торопят...
Да ведь он более чем на двадцать лет старше Зины, ведь ему за сорок, а она почти совсем ребенок - ей нет еще двадцати лет. Он ей не пара.
Она положила письмо на стол и взглянула на Захарьева-Овивова. Этот взгляд показал ей, что лучше и не останавливаться на вопросе о возрасте. Он изумительно, невероятно моложав. Он крепок, бодр, красив, у него такое необыкновенное лицо. Зина не могла им не увлечься, заметив, что производит на него впечатление. А он, видно, очень увлечен ею. Он совсем не таков, каким был прежде. Он стал как-то гораздо проще, во взгляде нет ничего странного, загадочного, что так ее поразило, когда она его в первый раз увидала. Глаза его смотрят светло и ясно: видно, что он счастлив.
- Итак, князь, - сказала Екатерина, - вы желаете прекратить вашу жизнь ученого анахорета, ваши вечные путешествия и превратиться в доброго семьянина. Все эта весьма похвально, и я не имею ничего возразить вам. Но вы просите руку моей камер-фрейлины...
- Я был бы очень доволен, если бы Зинаида Сергеевна не была камер-фрейлвной вашего величества, - сказал Захарьев-Овинов.
- А почему бы это, сударь? - быстро спросила царица.
- Потому, что тогда мне не пришлось бы лишать ваше величество не только камер-фрейлины, но и лучшей девушки, какая только может существовать в мире.
- Да, это для меня крайне неприятно и даже гораздо более того, произнесла Екатерина. - Но если дело идет об ее счастье...
- А вы сомневаетесь, ваше величество, что она будет со мной счастлива не так ли?
- Может быть...
- Конечно..! только одно время решит вопрос этот.
- Да, время, - в раздумье сказала царица и затем пожала плечами. - Что ж, я не имею никаких оснований запрещать вашего брака. Ваш отец просит, чтобы свадьба была как можно скорее. И против этого я ничего не могу возразить, только...
- Только вы очень недовольны нами, ваше величество.
Екатерина сдвинула брови. Она была очень, очень недовольна, но не хотела показывать этого.
- Не то, - сказала она, - я хотела спросить вас, вы совсем ее у меня возьмете?
- Ее сердце навсегда принадлежит вам, - спокойно и серьезно ответил Захарьев-Овинов. - Она любит ваше величество не только как государыню, но и как истинную мать. Это я знаю, и уж конечно не я стану уничтожать в ней такое чувство... Но вы не о том спрашиваете. И я должен сказать вашему величеству, что при дворе моя жена остаться не может.
- Я знаю ваши идеи! - с некоторой резкостью перебила Екатерина. - Вы крайне невысокого мнения обо всем, что меня здесь окружает.
- Ничуть, ваше величество, - все так же спокойно и серьезно сказал Захарьев-Овинов, - но человек должен быть там, где он нужен,.. Где буду я с женою - это вопрос будущего, на который я не могу еще ответить. Я хорошо понимаю неудовольствие вашего величества. Если бы я нашел для вас полезным мое присутствие здесь, то принял бы всякое дело, какое вам угодно было бы мне предоставить, всякую службу. Не сердитесь на меня, государыня, и дозвольте мне высказать вам мою большую просьбу...
- Что такое? Говорите.
- Если когда-нибудь я найду нужным что-либо сообщить вам, дозвольте мне, когда бы это ни случилось, лично обращаться прямо к вам.
- Против исполнения такой просьбы я ничего не имею. Я всегда вас выслушаю, и если сообщение ваше будет заключать в себе нечто более или менее важное либо какой разумный совет, то останусь вам за сие премного благодарна.
- Больше мне ничего не надо, - сказал Захарьев-Овинов. - Такое обещание царицы может быть, во многих отношениях, неоцененным сокровищем для подданного...
Императрица милостиво простилась с ним. Он уходил вполне удовлетворенным, хотя ясно видел, что она все же им очень недовольна.
XVI
Направляясь к выходу, в одной из дворцовых зал он встретился с Потемкиным. Светлейший был один, без всякой свиты. Он медленно подвигался, тяжело ступая по паркету, и нес, размахивая рукою, небольшой портфель с бумагами, очевидно для доклада царице. За это время он еще больше как-то обрюзг. На лице его выражалось не то утомление, не то скука. Он громко зевнул раза три и привычным движением перекрестил себе рот. Подойдя на близкое расстояние к Захарьеву-Овинову, но еще не узнавая его, он прищурился и вдруг остановился.
- Князь, ты ли это, голубчик?.. - воскликнул он, протягивая ему руку. Какими судьбами, из каких стран и странствий?.. Не часто мы с тобой встречаемся... рад я тебя видеть... поцелуемся!
Они трижды поцеловались.
- Аи взаправду любопытно мне, за каким это ты здесь делом?
- За большим, князь, - ответил Захарьев-Овинов. - Я прямо от царицы.
- Что ж так? Или человеку, которому ничего не надо, что-нибудь да понадобилось?
- Понадобилось!..
И Захарьев-Овинов рассказал Потемкину, по какому делу был у царицы. Тот с изумлением глядел на него и вдруг засмеялся.
- Ушам своим не верю! - все продолжая смеяться, говорил он. - Ты жених! Поздравляю... Да и вид у тебя вон какой счастливый... Чудеса!..
Он прервал свой смех и махнул рукою.
- Эх, брат!..
- А что?
- А то, что вот знаешь ли ты... такая есть песенка: "И зачем было город городить, и зачем было капустку садить..." Один только ты мне и казался стоящим внимания. Один только ты и был для меня магом, волхвом, мудрецом... И был ты несчастлив, и узрели мы с тобою тоску нашу безысходную и несчастие наше... Эх-ма! Не велико, видно, было твое несчастие, коли ты нашел от него такое лекарство!.. А меня еще спасал от бесовских прелестей... Женится, и от этого счастлив... Вишь ты!..
- Не глумись, князь, - сказал Захарьев-Овинов. - Не глумись над тем, чего не знаешь. Кабы ты нашел то, что нашел я, и ты увидел бы себя счастливым.
- Не резон! - покачал головою Потемкин. - То, что ты сейчас сказал, скажет и всякий мальчишка, влюбленный в свою невесту.
- Да я говорю не о невесте... Я нашел не одну ее... а все!
- Что же такое? Расскажи, братец, а я послушаю. Лицо Захарьева-Овинова вдруг стало печально. В его глазах, за мгновение перед тем веселых и счастливых, мелькнуло прежнее выражение, и загорелись они прежним пламенем. Потемкин почувствовал эту внезапную перемену. Он увидел, что перед ним опять прежний непонятный человек и что он напрасно поспешил спихнуть его с высокого пьедестала на землю.
- Нет, князь, - странным, металлическим голосом, от которого невольная дрожь пробежала по телу Потемкина, произнес Захарьев-Овинов. - Ничего я не могу рассказать тебе, ибо не услышишь ты теперь слов моих душою, не поймешь их тайного смысла. Ничему я не научу тебя, ибо человек только сам может научить себя тому, чему я научился и что теперь знаю. И для тебя придет день и час, когда все тебе станет ясно.