— Этому старому лису что-то известно.
Трубка была горькой, как желчь, и, отложив ее, я улегся снова. Мысль продиралась сквозь волны воспоминаний, в которых я без конца проделывал одно и то же, возвращался в то самое место, встречался с людьми, говорил одни и те же слова, опять и опять, и все это каждый раз выглядело настоящим, словно разыгрывалось именно сейчас и впервые. Снова я мчался в дождь по автостраде с Серебристой Головкой, забившейся в угол сиденья, не вымолвившей ни слова, так что, добравшись до Лос-Анджелеса, мы ощущали себя опять совершенно чужими. Снова я выходил из машины у аптеки, открытой всю ночь, и сообщал по телефону Берни Олсу, что убил человека недалеко от Рилит и как раз еду к Уайлду вместе с женой Эдди Марса, на глазах которой все произошло. Снова гнал машину через Лафайет-Парк по тихим, умытым дождем улицам, а потом поднимался на холм, к подъезду огромного особняка Уайлда, где на веранде горел свет, так как Олс предупредил о моем приезде. Снова оказывался в кабинете Уайлда, где он в цветастом халате сидел за столом с напряженным, суровым лицом, вертя в пальцах пеструю сигару или поднося ее ко рту, в уголках которого застыла горькая усмешка. Там же был Олс и худощавый седой тип из канцелярии шерифа, похожий на ученого и изъяснявшийся, скорее, как профессор-экономист, чем полицейский. Я рассказывал, что произошло, и они тихо слушали, а Серебристая Головка сидела в тени, сложив руки на коленях, не обращая ни на кого внимания. Потом начались телефонные звонки. Явились двое из Отдела по расследованию убийств и пялились на меня, как на диковинного зверя. Снова я ехал к Фалуайд-Палас, и один из этой парочки сидел рядом со мной. Потом мы оказывались в комнате, где Гарри Джонс по-прежнему сидел за столом с застывшей гримасой на мертвом лице и в воздухе еще висел кисловато-сладкий запах. Был там коронер, очень юный и энергичный, с рыжей щетиной на шее, и еще один перепуганный тип, снимавший отпечатки пальцев, которому я напомнил, чтоб не забыл про крючок на фрамуге над дверью. (Нашел там отпечаток пальца Канино, единственную улику, которую мерзавец в коричневом оставил для подтверждения моей исповеди.)
И опять я вижу себя в доме Уайлда — подписываю протокол, который тут же, в соседней комнате, отстучала на машинке его секретарша. Потом открылась дверь, и вошел Эдди Марс, увидев Серебристую Головку, сказал, улыбаясь: — «Привет, милочка», — а она на него и не взглянула, и не ответила. Эдди Марс — свежий, веселый, в темном будничном костюме, с белым шарфом под твидовым пальто. Потом все разошлись, остались мы вдвоем с Уайлдом, и он сказал недовольно:
— Последний раз, Марлоу. В будущем, если опять что-нибудь натворите, брошу вас на съедение львам, нравится вам или нет.
Я переживал все эти сцены снова и снова, валяясь на постели и наблюдая за солнечными зайчиками. И тут зазвонил телефон — говорил Норрис, дворецкий Стернвуда, в своей вежливо-бесстрастной манере:
— Мистер Марлоу? Я звонил вам в офис, но не застал, поэтому позволил себе побеспокоить вас дома.
— Меня всю ночь не было, и в конторе тоже.
— Да, сэр. Господин генерал будет рад встретиться с вами сегодня до полудня, если вас устроит.
— Буду через полчаса. Как он себя чувствует?
— Не встает, но ему не хуже.
— Подождите, пока увидит меня, — пообещал я и положил трубку.
Побрившись и переодевшись, я направился было к двери, но вернулся и, достав маленький браунинг Кармен с инкрустированной рукоятью, сунул его в карман. День был солнечный. Я добрался до особняка Стернвудов за двадцать минут и затормозил под окном у бокового входа. Четверть двенадцатого. Птицы на деревьях распелись после дождя как одержимые, трава на террасах была зеленой, словно ирландский флаг, и вся усадьба выглядела так, будто ее поставили минут десять назад. Я позвонил. Прошло всего пять дней с тех пор, как я звонил здесь первый раз. Показались они мне длиной с год.
Дверь открыла горничная, провела из бокового холла в главный и, сообщив, что мистер Норрис спуститься через минуту, оставила меня одного. Главный холл выглядел по-прежнему. Портрет над камином сохранил те же черные, жгучие глаза, а рыцарь с витража все еще не отвязал обнаженную даму от дерева.
Через минуту появился Норрис — он тоже не изменился. Глаза из голубого пламени были глубоко посажены, как всегда; серовато-розовое лицо выглядело здоровым и отдохнувшим, и двигался так же легко, словно был лет на двадцать моложе. Это я ощущал на себе бремя лет.
Поднявшись по выложенной плитками лестнице, мы свернули в сторону, противоположную покоям Вивиан. С каждым шагом дом вроде бы становился больше и тише. Подошли к массивным, старым дверям, как будто перенесенным из монастыря. Норрис, тихо открыв створку, заглянул внутрь. Потом пропустил меня, и я пошел за ним по ковру, чуть ли не с полмили длиной, к постели под балдахином, напоминающей ложе, на котором скончался Генрих VIII.
Генерал Стернвуд лежал, опираясь на подушки, сложив бескровные руки на покрывале — на его фоне они казались пепельными. В черных глазах все еще тлела готовность сразиться, но лицом он напоминал покойника.
— Садитесь, мистер Марлоу, — голос звучал устало и чуть напряженно.
Придвинув стул, я подсел к постели. Все окна плотно закрыты, в такую погоду в комнату не проникал ни один луч солнца, шторы не пропускали даже простого дневного света. В воздухе ощущался едва заметный сладковатый запах старости.
С минуту он смотрел на меня молча. Приподнял руку, словно желая убедиться, что способен шевелить ею, и опять положил на другую. Бесстрастно произнес:
— Я не просил вас, мистер Марлоу, разыскивать моего зятя.
— Но хотели этого.
— Вас я об этом не просил. У вас слишком развито воображение. Если мне чего-то хочется, я обычно говорю об этом.
Я промолчал.
— Вам заплатили, — холодно продолжал старик. — Но дело не в деньгах. У меня сложилось впечатление, что вы не оправдали моего доверия, хотя, не сомневаюсь, сделали это не намеренно.
Он закрыл глаза.
— Вы меня пригласили только из-за этого? — спросил я.
Генерал снова открыл глаза — медленно, осторожно, словно веки налились свинцом.
— Вижу, мое замечание вас рассердило.
Я покачал головой:
— У вас преимущество передо мной, господин генерал: ваш возраст, хотя я ни секунды не хотел бы поменяться местами. Не такое уж важное преимущество, учитывая, что вам приходится терпеть. Можете говорить, что угодно, мне и в голову не придет сердиться. Я готов возвратить гонорар, и для вас это ничего не меняет. Но для меня кое-что означает.
— Что именно?
— Это значит, что отказываюсь от гонорара за работу, не удовлетворившую клиента.
— И часто работа оказывается неудовлетворительной?
— Иногда. Такое случается с каждым.
— Зачем вы отправились к капитану Грегори?
Откинувшись на стуле и свесив руку с подлокотника, я изучал его лицо — на нем не отразилось ничего. И не шел на ум ответ на вопрос — никакого удовлетворительного ответа.
— Я уверен, что вы передали мне расписки Гейджера в основном затем, чтобы испытать меня, и что вы немного опасались, не замешан ли в истории с шантажом Рейган. До той поры я о Рейгане не знал ничего. Только после беседы с капитаном Грегори я пришел к выводу, что Рейган со всей очевидностью не способен на вымогательство.
— Это не ответ на мой вопрос.
— Правильно. Это не ответ на ваш вопрос. Просто я не люблю признаваться, что полагаюсь на интуицию. В тот день, когда я пришел к вам и мы расстались в оранжерее, меня затребовала миссис Рейган: решила, по крайней мере мне так показалось, что вы наняли меня для розыска ее мужа, и ей это явно не понравилось. В беседе проговорилась, что «они» нашли его машину в каком-то гараже. «Они» — это могла быть только полиция. Следовательно, полиции что-то было известно. Если да, то сведения находились в Отделе пропавших без вести. Конечно, я не знал, вы туда обратились или кто-то другой, или машину опознали после заявления человека, обнаружившего ее брошенной в гараже. Но я знаю полицейских и понимал, что они начнут расследование — тем более, что ваш шофер оказался в списке преступников. Что они выяснили, я не знал. Вот я и задумался, не занимается ли расследованием Отдел пропавших без вести. И убедило меня в этом кое-что в поведении мистера Уайлда в ту ночь, когда в его доме состоялся тот съезд в связи с Гейджером и остальными. Мы на минутку остались одни, и он тогда спросил меня: сказали вы мне, что ищете Рейгана или нет. Я объяснил, что вы сказали: хотелось бы знать, где теперь Рейган и как ему живется. Уайлд прикусил губу и напустил на себя какой-то странный вид. А мне стало ясно, что он имел в виду под «поисками Рейгана», — к расследованию исчезновения вашего зятя привлечены полицейские силы. И все равно я говорил с капитаном Грегори так, что не сообщил ему ничего, о чем бы он уже не знал.