Рассказывали:
«Вода держала ее всю среду, весь четверг, всю пятницу и утро субботы, хотя ее искали, ощупывали дно шестами и крючьями, но ничего не нашли, потому что она, должно быть, кружила на месте или зацепилась за корень где-нибудь у берега, под выступом скалы; если так, то она все это время качалась на волнах, качалась там на волнах, пока ее держали волосы, или юбка? Значит, это случилось утром в субботу, вскоре после того, как в хижину отправили мула с припасами, не в саму хижину, куда ходить было запрещено, а к Красному Утесу, где они должны были оставить провизию. Тотчас же встал вопрос: „Надо ли говорить Жозефу?“, — но все решили, что ни в коем случае не надо, потому что тогда он захочет спуститься… Говорят, что мул вышел в восемь; старик Теодюль был на своем пастбище, он проводил там целый день, целые дни; он провел там все три дня и смотрел, не появится ли она. Но она все не появлялась. А потом появилась, словно, наконец, сжалилась над ним…»
«Старик Теодюль был на своем пастбище, — говорили люди, — и вдруг увидел, как появилась она. Она летела к нему, как на качелях; на мгновение замерла перед ним… Он шагнул вперед, но она двинулась дальше; тогда он пошел рядом с ней, и спускался вниз вместе с ней… Ее вынесло на середину реки, и она плыла свободно, подняв лицо к небу. Вода надежно держала ее, и она, послушная ее воле, поднималась и опускалась, как на качелях, а ее надувшаяся юбка с повязанным поверх фартуком топорщилась над водой… Оставалось только дать ей доплыть до моста… Сначала Эрнест, потом мул, потом этот случай с Роменом. А еще эта зараза там, наверху…»
XII
А наверху зарыли десятую корову. И едва держались на ногах.
Они рухнули к подножью сухой каменной стены, сидели на жаре среди мух. Друг с другом они больше не разговаривали. Клу по утрам куда-то уходил, не обращая ни на кого внимания, и днем их оставалось четверо: закапывали коров, садились, вставали и снова садились.
Сыр они больше не варили, только ставили маслобойку под желобок, с которого родниковая вода стекала на лопасти колеса, и маслобойка вращалась сама.
Маслобойка вращалась сама; а они сидели у стены, свесив головы на грудь, небритые, нестриженные; а там, над ними, на ясном небе вырисовывались горные хребты: обелиски, башни, пики, шпили и зубцы, которые солнце окрашивало в розовый, в золотистый и снова в розовый.
В тот вечер они снова ярко разожгли огонь, хотя дрова кончались и они знали, что у них не будет сил пополнить их запас, потому что для этого пришлось бы спуститься в лес; они знали, что скоро, в одну из ближайших ночей, пламя больше не сможет их защитить; но сейчас оно их защищало, а вперед они не загадывали.
В тот вечер, в один из последних своих вечеров, они сидели вокруг очага, освещенные пламенем: двухнедельная щетина, отросшие волосы, слишком большие глаза на лицах, обтянутых кожей цвета сухой земли, давно не видевшей дождя.