— Хочешь, я останусь? Скажи, Викторин…
Он потянулся рукой к ее руке, потому что та была так близко; но тотчас же ее отдернул.
Он словно начал просыпаться, словно только что начал понимать, встав с колен и отступая назад.
Эта холодная рука, рука, словно выточенная из камня, а прежде ее ладони были такими теплыми, такими нежными; тогда, раньше, в его руках…
— Это уже не она; ее подменили.
И он вышел, вышел, не оглянувшись.
«И что нам было делать?.. У него же был карабин. Нас было человек тридцать мужчин, он повернулся к нам, но не сразу заметил, потому что мы не подходили к дому, а стояли выше по улице. Он сказал нам: „Не бойтесь, я ухожу…“ Надел шляпу: „Не беспокойтесь из-за меня, я все знаю и ухожу, но мне надо было сначала кое-что сделать, и я это сделал, так что теперь все хорошо…“ А потом: „Прощайте, прощайте и вы“, — говорил он, спускаясь по ступеням крыльца, повернувшись к нам спиной. И что нам было делать? На дороге, до самой реки, перед ним не было никого, и он шел по ней с карабином на плече. Ну что, что нам было делать? Какие-то храбрецы решили было его догнать, но их удержали: „Дайте ему уйти; чем скорее он уйдет, тем лучше для нас…“ Главное — к нему не приближаться. Говорили: „Надо будет вымыть полы…“
— А до нее он дотрагивался? — Надо будет обдать крыльцо водой, в обоих домах, и вымыть полы, протереть кухню, не забыть сменить обувь…
Ах, если б знать заранее, что он сделает круг, можно выставить второй караул, с другой стороны моста, чего уж проще… Но невозможно было и предположить, что он проделает весь этот долгий путь, неудобный, настолько неудобный, что мало кто рискует им ходить, путь, которым не ходят в одиночку… Выставлять второй караул было уже поздновато, но его выставили. Говорили себе: „А вдруг он решит вернуться? Никогда не знаешь… Это разумно. Так нам будет спокойнее…“ Все делали вид, что верят в это. Но в глубине души никто в это не верил. В глубине души понимали, что все напрасно… Достаточно было взглянуть на старика Мюнье. Он ничего не сказал. Только пожал плечами. Он больше не давал себе труда говорить. Это случилось в воскресенье вечером. Похороны были назначены на завтра…»
XIV
В воскресенье утром они не могли не заметить, что Жозефа нет, но, кажется, это их ничуть не встревожило. Они не стали задавать друг другу вопросов, потому что больше ни о чем друг друга не спрашивали, да и вообще не разговаривали. Они жили без слов, и этот день собирались прожить также, ни слова не говоря. Сначала из укрытия для людей вышел Бартелеми, потом из укрытия для скота показались хозяин с племянником, а Клу видно не было, наверное, он еще спал. Все молчали. Племянник хозяина грыз кусок засохшего хлеба. От вечерних молочных луж перед дверью осталась только желтоватая пленка, сухая и загибающаяся по краям. Проходя мимо нее, Бартелеми отвернулся. Одна из коров снова замычала, и он пошел к ней, тогда как хозяин, засунув руки в карманы, смотрел в землю, а его племянник продолжал жевать свой хлеб.
Все вокруг было залито каким-то желтым светом; было воскресенье, предпоследний день. В это воскресное утро предпоследнего дня было очень жарко, было жарко, хотя солнце еще не показывалось, в этот день оно не покажется вовсе. Неподвижное небо медленно опускалось вниз, и вот уже исчезли из вида горные хребты и верхушка ледника. Стоило поднять глаза, как взгляд натыкался на этот плоский горизонтальный потолок, натянутый от одного склона до другого без видимых стыков и трещин, так, словно его повесили там навечно, закрыв настоящее небо. Внизу, под этим потолком, стоял запах смерти; внизу мычали коровы. Те, что еще держались на ногах, заметив вас, поворачивали голову и подходили ближе; а те, что подойти уже не могли, неподвижно лежали на боку, высунув язык; одни раздулись и лежали неподвижно под слоем мух, другие делали попытки приподняться на передних ногах и снова падали; и они мычали, и звали вас, потому что когда животным страшно, они ищут человека, зовут его на помощь. Все случилось в предпоследний день, утром; сначала Бартелеми повернулся к хозяину и окликнул его: «Эй!» — он хотел, чтобы тот услышал то, что он намеревался ему сказать, но хозяин его не услышал, даже не взглянул в его сторону. Никто не заметил, что Бартелеми пошел сначала к одной корове, потом к другой, не дожидаясь, чтобы они собрались вокруг него, как накануне, потому что помнил, как стыдно ему было тогда.
Он присаживался то под одной коровой, то под другой, садился на корточки в сочной клонившейся к земле траве, среди здешних красивых цветов, увядших и поблекших; так он в это утро удалялся от хижины все дальше, в это утро предпоследнего дня, а Жозеф в это время уже переходил через перевал.