А Клу ответил:
— Наверное, я больше не вернусь.
— Вернешься, или нет, все равно один, только один.
Тогда Клу засмеялся снова, но уже не так, как раньше.
Он сказал:
— Ладно! Как скажешь; не будем спорить… К тому же…
Он сказал: «Может, мы еще и увидимся, тогда и договоримся. Если захочешь».
И хлебы лежали рядом с ним, пока он завязывал мешок; хлебы, сыр и вяленое мясо все еще лежали на краю очага, когда он закинул мешок за спину; Бартелеми немного посторонился, давая ему выйти, и Клу сказал:
— Все же, до свиданья, там видно будет.
Он прошел мимо Бартелеми, ушел с на три четверти пустым мешком; здоровая половина его лица была повернута к Бартелеми, и Клу, выходя, посмотрел на него; а Бартелеми все сжимал в руке записку: и Клу ушел далеко, далеко в сторону ледника, как обычно, в сторону ледника.
Стояло предпоследнее утро; должно быть, было уже девять, в обычный день солнце в это время выглядывает из-за горных хребтов и видно, как оно движется вперед, перепорхнув через них, как прекрасная яркая птица; но этим утром солнца видно не было.
Бартелеми все еще стоял в дверях, и видел в окно, словно затянутое промасленной бумагой, только место, где должно было бы быть солнце, потому что в этом месте бумага казалась более прозрачной, но светлее от этого не стало. Клу исчез за обломками скал, и тогда Бартелеми снова огляделся вокруг: ему показалось, что он смотрит через темные очки. Две головы и две спины по-прежнему виднелись на склоне, чуть ниже того места, где стоял Бартелеми; снова замычала какая-то корова, замычала от страха. А время шло.
Бартелеми вернулся в хижину. В хижине Бартелеми молился, стоя на коленях у кровати.
Вот что мог бы увидеть тот, кто вошел бы тогда в хижину; а выходя, он мог бы заметить, что хозяина с племянником уже нет на прежнем месте — и это было все, что случилось в тот день.
Племянник потянул дядю за рукав, показывая другой рукой на долину; дядя сначала уступил, дядя сначала послушался; племянник что-то такое ему говорил, что он пошел за ним, а племянник продолжал размахивать перед собой рукой.
Так дядя позволил племяннику дотащить себя до прохода к пастбищу, до того места, где дорога начинает спускаться вниз — и тут он остановился.
Он не захотел идти дальше; покачал головой, словно желая сказать: «Зачем?»
Он отступал назад, а племянник тянул его вперед, но все напрасно: хозяин вперед не шел и начал пятиться назад…
Теперь они снова сидели рядом, только уже на другом месте; они сели рядом и больше не двигались.
XV
Он сделал еще несколько шагов и оказался в объятиях тьмы. Не успел он войти в лес, как перестал понимать, существует он на свете или нет, он исчез, пропал, и ему приходилось искать свое тело рукой; чтобы понять, что он существует, надо было провести рукой по одежде, прикрывавшей его тело, по шершавой ткани, по пуговицам, обшлагам карманов и полотну рубахи.
В этот момент он был там, на какое-то мгновенье он оказывался там, в лесу, а потом снова превращался в чистую мысль и думал: «Где я? Что я делаю?», — но продолжал карабкаться вверх по склону, время от времени останавливаясь, чтобы передохнуть.
Казалось, что все звезды соскользнули с неба и сияли где-то внизу, между деревьями. Он видел их у себя промеж колен, промеж колен, которых не видел, под ногами, под башмаками, которых видеть не мог; и кроме этих звезд не было ни неба, ни земли, ничего не было; ни перед вами, ни над вами, ни под вами; только чернота без конца и без края, в которой Жозеф еще раз увидел светящиеся огоньки; он еще раз взглянул на них и продолжил подъем, словно кто-то толкнул его в спину.
Он натыкался на стволы деревьев; нащупывал руками проход. Тут он снова оглянулся; понял, что больше не видит под собой тех звездочек, которые видел только что; и он пошел вниз их искать.
Он сделал несколько шагов в их сторону, а потом, не найдя их, остановился; вот он снова идет, взбирается по ковру из хвои, поскальзывается на ней, соскальзывает назад при каждом шаге, ищет руками склон, чтобы на него опереться; он упорно идет вперед, а за плечом у него висит карабин. В эту последнюю ночь он идет вверх через лес, потеряв дорогу, но, к счастью, горный склон сам по себе хороший ориентир, и он двигается вверх по прямой; он идет, и время идет тоже.
Он не знал, сколько прошло времени; но в какой-то момент обнаружил, что лес остался позади.
Это была его вторая бессонная ночь; ночь с карабином на плече и карманами, полными патронов; и он снова подумал о том, чтобы спуститься.
Конечно, на мосту теперь выставили охрану; но он зарядил карабин, выстрелил в воздух и подумал: вот, что надо делать; он видел, как изменился цвет воздуха, когда карабин во второй изрыгнул столб красного пламени, столб красного пламени как продолжение ружейного ствола; красный ствол у него над головой на фоне ставшего серым неба.