Сначала сменили два караула: тот, старый, над деревней, и двоих караульных у моста, которых выставили накануне вечером; сменили караул и пошли пить кофе.
Все притворялись, что чем-то заняты: что-то прибивали, убирали навоз.
Теперь похоронный звон звучал, не переставая, и все старались не отходить далеко от дома; тем более, что пора было переодеваться, и женщины уже приготовили нам воскресные костюмы и чистые рубашки, и надо было бриться; поэтому нам не удалось ни встретиться, ни поговорить тем утром, когда звучал похоронный звон, похоронный звон, похоронный звон…
Первым собрался старик Мюнье; он сидел перед своим домом, на площади.
Он был готов за полчаса до назначенного времени, взял посох и сел на скамейку в ожидании часа, когда надо будет идти в церковь. Из окон было видно, как он сидит на скамейке, опершись руками на рукоять, пока с колокольни раздавался звон.
Все остальные еще не были готовы, а те, что были готовы, не выходили на улицу, поэтому Мюнье еще какое-то время просидел в одиночестве.
С колокольни раздавался похоронный звон. А мы, сидя с помазком перед зеркальцем, смотрели в окно; достаточно было поднять глаза, чтобы увидеть, какого цвета было небо.
С колокольни раздавался похоронный звон. Это был цвет переспелой пшеницы, когда прежде золотистый колос становится красновато-коричневым; этот цвет покрывал небо, как кожа, вроде той, что закрывает глаза слепым.
Мы смотрели на небо; мы были в одних рубашках, но все равно потели. Все замерло, ни один листок не шелохнется, ни один цветок не качнется, ни один цветок на длинной тонкой ножке не качнется ни в палисаднике, ни в лугах; ни одна травинка не шевельнется на земле, и никакого движения ни в небе, ни между небом и землей.
Воздух застыл без движения, и даже дым с трудом поднимался из труб. Мы смотрели на шерстяные костюмы, которые нам надо было надевать, и не могли решиться их надеть; и снова смотрели на Мюнье; а с колокольни раздавался похоронный звон.
Теперь рядом с Мюнье сидел еще один старик по имени Жан-Пьер Жендр; видно было, как он большим пальцем через плечо указывает на дальний конец долины и сокрушенно качает головой.
Мюнье сидел, скрестив руки на своей палке; приподнял их и снова уронил обратно.
Тут колокол зазвонил по-другому, призывая нас на службу; тогда все начали выходить, видно было, как из всех домов выходят мужчины, второпях натягивая куртки; и прежде, чем спуститься по лестнице, на мгновение замирают на крыльце.
Надо сказать, что одним из главных вопросов был: придет ли Староста на похороны.
Все оглядывались, высматривали, не пришел ли он, потому что всем было любопытно, что он будет делать; потому что он прятался и уже много дней не выходил на улицу; потому что не было никого, кто бы ни кричал ему вслед: «Это ваша вина!»; вслед ему неслись угрозы, а женщины грозили кулаком. Только несколько человек и кое-кто из друзей продолжали его защищать; поэтому Староста и не выходил больше.
Придет ли он на похороны? Не придешь — оскорбишь родственников, а если придешь, то, может быть, оскорбишь их еще больше; все равно риск; любопытно было узнать, что он будет делать, придет или не придет; поэтому все высматривали, не пришел ли он; а потом, как раз тогда, когда колокол перестал звонить, он пришел.
Лучше сказать: они пришли, потому что они появились целой компанией, включая Компондю, то есть их было семь или восемь человек, и конечно они договорились заранее прийти всем вместе; поэтому, когда они появились на площади, ничего такого не случилось; они ничего не сказали, и им никто ничего не сказал; а старик Мюнье даже головы не поднял.
Было десять часов. Пошли за телом. Шли за гробом.
Сначала родственники. Следом, по своему положению, должны были идти Староста и другие члены муниципалитета; Староста и правда шел следующим, а за ним остальные члены муниципалитета, вслед за которыми шел Мюнье и другие старики.
Все было прилично и по дороге в церковь, и в церкви, и во время службы, которая прошла, как обычно. Надо не забыть сказать, что на службе присутствовала вся деревня, и мужчины, и женщины, поэтому никто не догадывался, что в это время происходило за стенами церкви. Все шло так, как всегда бывает на похоронах: то есть, пришли на кладбище, стали кружком вокруг могилы, а Староста стоял рядом с отцом Викторин и ее двумя братьями.
Все, что случилось потом, случилось после, когда все уже начали расходиться. Получилось так, что, когда стали зарывать могилу, отец Викторин не захотел уходить. Раньше он не произнес ни слова, не двигался и даже не плакал; он и теперь молчал, глаза его были сухими, но уходить он не хотел. Тут все начали оглядываться, потому что все это случилось, когда все уже собрались уходить с кладбища; мы увидели, как один из сыновей сначала что-то сказал старику, а потом взял его за локоть, но старик не двинулся с места. Другого сына звали Себастьян. Старик только мотал головой, и все; первый сын все еще держал его за локоть и снова наклонился, чтобы увести, а Себастьян стоял слева от старика. Вдруг Себастьян повернулся к брату и что-то ему сказал; никто не понял, что, потому что он говорил тихо. Только потом, когда он повысил голос, мы услышали: «Оставайся здесь, оставайся с ним, не хочет уходить — и не надо, оставь его, не мучай», а потом он поднял вверх руку.