И сказал: «Это мое дело!»
Он поднял руку, повернулся к нам, но пока не двигался с места; и повторил: «Это мое дело!», а потом бросился на нас.
Он кричал: «Ты где? Иди сюда! Только ты и я!», — и несся прямо на Старосту.
Мы не успели понять, что произошло, как он пробежал мимо нас и ринулся в узкую аллею, забитую людьми, которых он расталкивал с криком: «Вот ты где, мерзавец!», он расталкивал людей, потому что Староста уже собирался уходить с кладбища. Староста увидел Себастьяна и начал отступать, он пятился и пятился назад, пока не оказался прижатым спиною к стене. В этом месте было несколько старых могил с наклонившимися крестами, со старыми крестами, подгнившими у основания и готовыми упасть; Компондю, стоявший рядом со Старостой, вырвал из земли один из крестов: это было нетрудно. Он встал перед Старостой с деревянным крестом в руках; это случилось у выхода с кладбища, там, где стоял еще один крест, большой каменный крест на каменном цоколе; все произошло под этим каменным крестом, когда все расступились, наступая на мертвецов. Мы тоже сначала отошли назад, а потом двинулись вперед. Все видели, что Компондю промахнулся. Видели, как бросился на него Себастьян. Компондю упал навзничь. А мы бросились вперед, и вот уже все кресты, все старые кресты, не очень крепко вросшие в землю, вырваны из нее, а вокруг разносится крик: «Давай!», «Давай, Себастьян! Мы идем!»
Компондю удалось встать, несмотря на то, что кровь струилась у него по лицу и бороде; он встал и бросился на Себастьяна, но тут подоспели мы; и несколько раз ударили его крестом по голове.
Он держал Себастьяна за горло; и упал вместе с ним; и мы все тоже упали.
Старосте рассекли лоб.
Тут снова зазвонили. Как положено, на колокольне снова начали звонить; а мы валялись на земле под каменным крестом, под крестом и чуть поодаль, потому что Компондю удалось на четвереньках доползти до ограды. Под колокольней, с которой снова несся похоронный звон, валялись на земле и сторонники Старосты, и сам Староста, и все мы, кто на спине, кто на животе, и лупили наугад кулаками и крестами. Потом случилась заминка, как всегда бывает во время драки: и вот Староста с приятелями встали и побежали вниз по улице, они побежали в трактир, поддерживая под руки залитого кровью Компондю; вот они подбегают к двери; входят внутрь.
Они закрывают за собой дверь и поворачивают ключ в замке.
Женщины прильнули к окнам; изо всех окон и дверей неслись крики. А с колокольни разносился похоронный звон. Мы тоже подбежали к трактиру: попытались выбить дверь. А те, за дверью, сваливали в кучу лавки и столы.
Мы выбили крестами окна, но они успели-таки их загородить. Мы снова занялись дверью, говорили: «Нужно бревно, толстое бревно…»
А с колокольни раздавался похоронный звон; мы стали кидать камни в окна второго этажа, стекла посыпались вниз, говорили: «Лестница нужна…»
Кто-то пошел за лестницей, и никто ничего странного не заметил, все были слишком заняты. Было слишком шумно, чтобы что-то слышать, слишком шумно до той самой минуты, когда все деревья в садах сломались пополам, а с сараев слетели крыши и закружились в воздухе.
А потом стало слышно, как посыпались печные трубы.
Потом все стихло, никто не двигался; и в этой тишине, благодаря этой тишине, мы услышали… Там, в вышине, где-то в воздухе рождалось что-то и двигалось к нам; и у этого чего-то было много времени, чтобы родиться и приблизиться, и это что-то состояло из двух частей: то есть, было нечто, похожее на раскаты грома, и оно пока оставалось на месте, а впереди, ближе к нам, словно зазвенели колокольчики.
Мы начали слушать, обрели способность слышать; а потом в наступившей тишине кто-то крикнул:
— Это они! Из хижины!..
Прислушался:
— Точно, они спускаются. Берегитесь!