Лоо недоумевающее протянул ей тонкий прутик. Из него Миа-са наломала коротких палочек, присела на колени и разложила на голом камне нечто похожее на узор. Девушка была увлечена и взволнована.
- Ну, как, понятно? - спросила она, оглядев работу.
- Чушь какая-то... бессмыслица! - Син не пожелал сдержаться.
Миа-са призадумалась. Неожиданный возглас заставил путников вздрогнуть. Девушка что-то вспомнила и тут же кинулась к своему маленькому мешочку. Вскоре в её руках лежал черный уголек.
- Вот! Сейчас станет понятней, - заявила она и начала водить угольком по поверхности камня.
Все молча наблюдали, как рядом с ними рождается нечто странное, узорчатое и переплетаемое между собой. Миа-са переполняли эмоции, и она стала объяснять, не отвлекаясь от работы:
- Я долго придумывала их, старалась собрать все возможные звуки, которые нас окружают, и придать им особое значение. Если птица кричит «ааа», и человек кричит «ааа», то звук один и тот же почти. Но долго рисовать птицу, поэтому такой звук я длинной чертой обозначила и запомнила. Потом взяла новый звук и поступила так же. Мне кажется, это так просто! Но надо уметь объяснить, иначе другие не поймут... Одно время я пыталась всё позабыть, но звуки-знаки начали приходить во снах, в мысли лезли, и я сдалась. Всё время рисовать стала и придумывать, но так, чтобы не видел никто. А кто ж ко мне в хижину полезет? Внутри, на стенах знаки и выводила. Стирала и снова выводила. Еще на листьях чертить пробовала, но это не очень-то способ сохранный, они потом высохли и рассыпались... Еще на земле можно, на камне, вот как сейчас, например, на материи можно, на стволах деревьев, если что-то отметить надо. Да мало ли где ещё, я дальше уж просто не думала. Ух! Всё, закончила! Видите теперь?
Миа-са с гордостью разглядывала чернеющие узоры. Ровные чёрточки, одинаковые закорючки и совершенно идеальные кружки с клинышками говорили о мастерстве девушки гораздо больше, чем всё сказанное вслух. Лоо и Хар смотрели на работу с неподдельным восхищением, а Там и Син только переглядывались между собой, и никто из них не понимал истинного значения этих взглядов.
Девушка ждала ответа. Её воодушевление поостыло, в сердце закрался страх непонимания.
- За это тебя посадили в яму?! - удивлялся Лоо. - Но это же несправедливо!
- Да! - кивала Хар.
- А я как не посмотрю, так бредни все это, - Син явно думал иначе, но признаться не желал. - И всё же в яму за такое не сажают, нет.
- В яму не за то посадили, что рисовала она, а за то, что умнее жрецов оказалась, - Там говорил с улыбкой, но веселым не был. - В одном лишь ты, девочка, ошиблась, хе-хе, и это то, что отличает ум от мудрости: невозможно сохранить навечно всё важное, если вырисовывать знаки простым угольком.
В подтверждение своих слов Великий провел рукой по узорам, очарование прямых и изогнутых линий сменилось смущающей, размытой чернотой. Миа-са хотелось заплакать, но она сдержалась. Лоо тоже погрустнел, чудесное вдруг стало обычным, он нащупал за поясом Набубу, однако играть не захотел. Хар оставалась спокойной, а Син подобострастно промолвил:
- Вот поэтому, Мудрейший, тебя и называют Великим.
Двадцать шестая глава
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
Порой, на пути встречались удобные для отдыха склоны. Выщербленные огромные валуны, что скатились когда-то вниз, оставили на своем месте подобие маленьких пещер и вместительных нор. Возможно, не будь этих укрытий, Там решил бы повернуть назад. Из-за частых дождей путь становился опасным. После того, как Хар едва не подвернула ногу, решено было всегда пережидать сырость до появления солнца.
Син наотрез отказался отдать обязанности по приготовлению пищу кому бы то ни было. Старик был увлечен делом, но вот каким именно непонятно: то ли ему действительно нравилось мудрить с пищей, находить сочетания вкусов и запахов, то ли было по душе наблюдать за выражениями лиц вкушающих, а восторгов на этих лицах точно не отражалось.
Лоо еще никогда так долго не играл на Набубу. От скуки он практиковался каждый день, и звуки, похожие на пение птиц, становились более плавными, заливистыми, разными. Вот только играл он всё что-то тоскливое, чем вводил Хар в состояние угрюмой задумчивости.
Там оставался спокоен. Своим спутникам он не говорил и десятка слов в день, а всё больше наблюдал, усевшись поодаль. Иногда его даже переставали замечать. Миа-са много раз хотела подойти к нему и поговорить о своих узорах, но с каждым днем сомнения всё сильнее одолевали ее сердце.