Все еще ведя под руку княгиню, он направился через обшитый панелями аванзал в парадную залу: бело-золотой букет свечей перед каждым из высоких узких зеркал. Красные, очень низкие и широкие диваны расположились между пятью окнами, чьи шторы колыхались, будто облака. Наверху же они мерцали и расплывались благодаря непрямому верхнему освещению, которое, кстати, самым выигрышным образом озаряло собравшихся. Вдобавок источник света можно было при желании поворачивать.
Так, словно для них это была родная стихия, передвигались усыпанные мерцающими звездочками, мягко вплетенные в подвижные струи света промышленники различных рангов и сфер, начиная с мебели и поднимаясь к стали, туда, где уже являет миру свой приятный лик государственная власть, если, конечно, пренебречь тем, что лик этот медный.
Устроитель вечера с помощью световых эффектов приукрашивал эти столпы общественной власти: он сглаживал самые острые углы и придавал тупым либо жестоким лицам некоторое подобие благожелательности и радости. Но главное: Артур и в себе пробуждал готовность выказывать им всяческое подобающее почтение, сохраняя при этом в глубине души сдержанную иронию. Впрочем, он счел повелителя Консервного концерна лицом достаточно значительным, чтобы, потратив на это дело несколько минут, передоверить ему Бабилину. Надо же было в конце концов как-то от нее избавиться.
Но сама княгиня рассудила по-другому. Незаметно, возможно, даже и ненамеренно, она стиснула его локоть. И он последовал ее духовному руководству скорее даже, чем физическому. Внезапно она остановилась перед тенором Тамбурини, который ничего иного и не ожидал.
– Княгиня, – произнес он великолепным голосом, что сделало ненужным церемонию представления. Поди знай, где им – и уже давно – доводилось встречаться.
Артур поспешно отступил. Эти двое, единственные почти в самом центре зала, имели престранный вид: она – высокопоставленная дама былых времен и соответственного роста, он – на две головы ниже, между плеч едва заметный горб, и, однако же, именно он был здесь большой человек. Красивой рукой физически ущербного он выразил свое полное благоволение. Она и впрямь согнула колено – незавершенный реверанс.
Совершенно удовлетворив свое чувство стиля, импресарио, с другой стороны, испытывал тревогу при мысли о гонорарах знаменитого певца. Почти столько же, сколько заплатит она за право изображать Кармен, придется заплатить за то, чтобы другой разжал зубы! Но времени предаваться тяжким мыслям у Артура не оставалось: им всецело завладели артисты и артистки.
– Маэстро! Профессор! – наперебой взывали они. – Вы опять не сдержали слова! В вашей ванной вы говорили совсем другое.
Все сознательно производили ужасный шум, каждый полагал, что настал именно его час, что именно его звезда стоит в зените над зданием новой Оперы, которое только еще предстояло финансировать. Предприниматель и не подумал просветить их на этот счет.
Он отыскал двух наиболее сильных молодых людей, чтобы натравить их друг на друга. Заявил, будто один из них перехватил уже наполовину составленный контракт другого, применив физическое насилие против служащего антрепренерской конторы. Намека, хотя и не совсем точного, вполне хватило, чтобы запутать обоих соискателей в беспредметное, но оттого не менее бурное разбирательство. Остальные, приняв сторону одного либо другого, взывали к профессиональной чести. Но Артура это уже не касалось. Он поспешил удалиться.
Впрочем, стая артисточек – «мои дипломированные шлюхи», как он их называл, – нимало не интересуясь вопросами профессиональной чести, продолжала его преследовать.
– Профессор! Я привела своего аккомпаниатора! Ты ведь, конечно, дашь мне сегодня выступить перед богатой публикой!
– Не то между нами все кончено! – грозили тем временем вторая и третья.
– Здесь так и разит золотом! – спокойно заметила развязная молодая особа. На фоне своих чрезвычайно шумных товарок она выглядела усталой и бледной. Заученная бледность усиливала действие накрашенных глаз, равнодушия, которое казалось бесстыдным, и огромного рта. Толстые губы невольно хотелось сравнить с широкими красными диванами. Поза особы была нарочито небрежной. Она искусно демонстрировала несоответствие между хрупкими бедрами и пышной грудью. Узкие округлые ноги казались тем длинней, чем меньше она поднимала свои напудренные плечи.
Знаток женщин, Артур тотчас угадал в наигранной хрупкости немыслимую силу, которая только и ждет податливой жертвы. А жертва была под рукой. Не кто иной, как сверхважный военнопромышленник в небольшом отдалении жаждал, покамест нерешительно, но пылко, должного применения своим силам на обреченной позиции. Пусть и получит желаемое. Но если даже третье лицо могло постичь его состояние, то уж сама Цирцея давно его вычислила, и ее напускное неведение было сплошной хитростью. На деле она подставила его мутному взгляду все, что могло сыграть какую-то роль.