(«Ты наше дитю! Вот тебе ужин, ешь и садись!..»)
Хлебников учит персидский язык, вводит в свои стихи персидские слова: «пуль» — деньги, «портахалары» — апельсины.
Однажды утром, когда Хлебников проснулся, он увидел вокруг себя целую дюжину персидских воинов. Они стояли над спящим, курили и размышляли, кто перед ними. Из имущества у Хлебникова была винтовка и рукописи. Винтовку персы у него отобрали и повели куда-то. Его привели в селение, накормили, дали табак и отпустили, даже вернув при этом ружье. «Ломоть сыра давал мне кардаш, жалко смотря на меня», — заключает Хлебников. Ему очень хотелось остаться, но все же он решил догонять своих. Как объяснял Хлебников позже, он решил уехать, потому что Персия давила его древностью своей многовековой культуры. Он ощущал ее как колыбель человечества, и тяжесть ее зрелости чувствовалась ему во всем, даже в красных цветах граната. Ему необходимо было передохнуть от ощущения этой тяжести, надо было набраться сил. Поэтому Хлебников отложил свой первоначальный план пробираться в Индию и вернулся в Россию.
«На одном переходе, — вспоминает Костерин, — я с командиром Марком Смирновым опередил отряд. На пустынной отмели, по пояс в море, мы увидели голого человека. Он стоял неподвижно и смотрел в опаловую даль моря. Легкий ветерок трепал длинные волосы. Смирнов придержал коня и с усмешкой сказал:
— А ведь это наш поэт. Смотри-ка, идет, как по лугам своей деревни. И никто его не тронет, и везде кормят… <…>
— Товарищ Хлебников, — сказал я с вежливым холодком, — о вас очень беспокоятся Доброковский и Абих. Вы ушли и ничего им не сказали. Так друзья не делают. Подождите здесь — часа через два отряд подойдет сюда. И советую от отряда не отставать и вперед не забегать.
Хлебников, избегая смотреть мне в глаза, сел на песок, показав затылок со спутанными волосами и худую спину. Мы молча отъехали от него…»
Наконец отряд, потерявший Хлебникова из виду, достиг Рудессера, откуда решено было морем пробираться в Энзели, а оттуда в Баку. Отряд уже погрузился на киржимы (плоскодонные лодки), когда вдали замаячила высокая фигура Хлебникова. В результате в тот день лодки не отплыли. На следующий день отступавшие решили переправляться не на киржимах, а захватить какое-нибудь судно. Им это удалось, и пароход «Опыт» принял на борт весь отряд вместе с Хлебниковым. Из Рудессера они переправились в Энзели и на следующий день были в Баку. Так закончился Гилянский поход, так закончилась для Хлебникова его поездка в Персию.
В конце жизни Хлебников составил список: «Что я изучил». Начинается он так: «Звери. Азбука. Числа». Замыкают список «Ночи в Персии» и «Ночи в Астрахани». Одно из лучших стихотворений Хлебникова персидского цикла так и называется: «Ночь в Персии».
В другом стихотворении он так говорит про ночи в Персии:
(«Ночи запах — эти звезды…»)
В Баку Хлебников возвращается к привычной жизни. Снова те же знакомые, снова голод и бесприютность. Повсюду разруха. М. Альтман описывает впечатление от Баку этого времени: «Душно жить при Советской власти. Отвешивают воду и хлеб, отмеряют воздух — и недовешивают, и недомеривают. Всеобщее равнение в нищете и, хуже этого, вопиющее неравенство. Скучно и скудно».
Несмотря на то что Хлебников неприхотлив в быту, в это время ему крайне трудно живется. Ночевки в Персии на голой земле не прошли даром. Теперь и до конца жизни его мучает лихорадка. Лихорадка меньше чем через год сведет его в могилу. От голода Хлебников ослаб до того, что едва мог перейти улицу, и ходил, как он сам признавался, шатаясь, бледный как мертвец. У родственников тоже далеко не все в порядке. В Астрахани жизнь не менее тяжелая, чем в Баку, кроме того, давно нет вестей с фронта от Шуры. Виктор наводит справки. Возможно, Шура попал в плен при осаде Варшавы. Родители, со своей стороны, тоже пытаются что-то выяснить о судьбе младшего сына, но тщетно. В Баку Хлебникова застало еще одно горестное известие: умер Коля Рябчевский, двоюродный брат Хлебникова. Ему было всего двадцать четыре года.
Хлебников решает покинуть Баку. В столицу он пока возвращаться не хочет, к родителям в Астрахань — тоже. Несмотря на плохое самочувствие, «голод пространства» попрежнему одолевает поэта. Он уже был в Азербайджане, в Дагестане, но на Кавказе еще столько интересных, неосвоенных мест! Хлебников мог поехать и туда, где у него не было ни одного знакомого, а тут даже представился случай поехать к друзьям. Дело в том, что, вернувшись в Баку, Хлебников не застал там семью Самородовых. Куда они уехали, никто не мог ему сказать. И вот однажды на улице он встретил Бориса Самородова. Они обрадовались друг другу. Хлебников выглядел после поездки в Персию отдохнувшим, даже помолодевшим, был в хорошем настроении. Друзья пили чай, и Хлебников рассказывал о своих приключениях в Персии. От Бориса Хлебников узнал, что сестры Ольга и Юлия перебрались на дачу в Железноводск. Туда же вскоре уехал и Борис.
Хлебников решает тоже ехать в Железноводск. Собрался он быстро — вещей, как всегда, не было, был только ящик с рукописями. Через несколько дней он предстал перед семейством Самородовых в старом, длиннополом сюртуке, воротник которого был поднят и закрывал шею, так как под сюртуком не было рубашки. На босых ногах — деревянные сандалии с ремешками. (Хлебников пишет, что из-за своей деревянной обуви он ходил по улицам, гремя и стуча, как острожник.) В руках поэт держал ящик, в котором обычно по железным дорогам перевозят кур. Ящик был плотно набит рукописями. Устроиться жить он собирался в заброшенном, полуразрушенном санатории. Более практичная Ольга поняла, что это невозможно, и забрала Хлебникова к Самородовым на дачу. Ей удалось уговорить старушку-хозяйку пустить еще одного жильца в свободную комнату.
Ольга долго хлопотала, обустраивая эту комнату. Она постелила постель, повесила полотенце, разложила на письменном столе ручки, перья и чернила. Получилось, с ее точки зрения, очень уютно. Ольга надеялась, что Хлебников оценит ее старания, но никакой реакции не последовало. Хлебников попросту ничего не заметил, кроме письменного стола. Он так отвык от бытовых удобств, что просто не мог поверить в такую роскошь — иметь свой письменный стол для работы.
Он перестал замечать всё кругом и сосредоточился на своих рукописях. Надо было заканчивать «Доски судьбы» и готовить к публикации написанные за последнее время стихи и поэмы. Когда все это будет готово, Хлебников собирался поехать в Москву устраивать дела с напечатанием своих вещей. Пока что он мирно жил рядом с Самородовыми. Сестры как могли заботились о поэте, подкармливали его. Хлебников не смущался, когда ему приносили горячую лепешку или бобовую похлебку. Брал он эти «подаяния» спокойно, непринужденно и равнодушно. Так же принимал вообще все заботы о разных насущных мелочах. Он никогда не жаловался, не ворчал на тяжелые условия жизни, не высказывал желания их изменить. Можно было подумать, что он вообще их не замечает. В этом не было ни смирения, ни, наоборот, бравирования — Хлебников действительно равнодушно относился к житейским проблемам.