Глазам своим Руди не поверил, когда Бориса увидел. Он из дворца хотел уйти, но…
Вот он!
Стоит, и жена рядом с ним… а Федор мертв. И Любава пропала.
И он, Руди, тоже…
И такая ненависть захлестнула, что все иное неважно стало, развернулся Руди, чей — то арбалет с пола подхватил. Не так, чтобы хорошо стрелял он, не благородное это оружие, да тут не промажешь! Прицелился государю в спину, аккурат между лопаток, рычаг взвел…
Стрела уже сорвалась, уже летела, когда кто-то крикнул, наперерез кинулся — тут и на Руди внимание обратили. Словно пелена какая с людей спала.
Руди и не сопротивлялся даже, когда его хватали. И не дергался.
А зачем? Он уже мертв, еще пара минут ничего не изменят.
Жаль только, царя убить не получилось. Вот это — жаль…
Боль заливала все тело, накатывала алыми волнами, разрывала в клочья.
Михайла глаза приоткрыл, застонал.
Рядом Устя опустилась… теперь она над ним склонялась, это ее руки гладили, боль прогоняли. И Михайла улыбнулся ей.
— Устиньюшка, любимая…
По щеке слезинка сбежала, ему на лицо капнула. И вторая.
И ничего лучше этих слез не видел Михайла.
Любимая женщина о нем плачет. И плакать будет… останется он в ее сердце… Михайла руку протянул так медленно, словно к ней гиря была подвешена, слезы с ее щеки вытер.
— Не надо, не плачь, любимая… — выдохнул — и умер.
Откинулась набок голова, потухли зеленые глаза. И даже сейчас невероятно, невыразимо красив был Михайла. А Устя плакала, не скрываясь, над его телом.
Борис ее за плечи обнял.
— Мы его с почестями похороним… он ведь меня от стрелы закрыл. Ненавидел, а закрыл. Ради тебя.
Устя еще сильнее разрыдалась.
— Да. а я… я ему и помочь не смогла бы. С такой раной… это не лечить, это с того света возвращать, из Ирия душу тянуть, такое по силам, только ежели всю себя отдать, все в единый миг выплеснуть. А я… не получится у меня сейчас. И ребенка потеряю, и себя погубить могу.
И еще пуще разрыдалась.
Михайле болт позвоночник перебил, жилу кровяную внутри разорвал, чудо, что с такими повреждениями он хоть несколько минут прожил… у Федора тоже шансов не было, но там рана другая была. С ней Устинья справилась, всю силу выплеснув, а сейчас… не могла она сейчас так поступить!
Не могла!!!
Ей и Агафья так объясняла, когда беременна волхва, то до какого-то предела можно силы отдавать, а потом — выбирай: ты, ребенок или тот, кого ты спасти хочешь.
Кого-то но потеряешь ты. А ежели что не так пойдет, все умрете, втроем…
И Устя рыдала. И от осознания своей вины, и от того, что любил ее Михайла… и ведь не ее защищал, Бориса, понимая, что Боря для нее ценнее своей жизни, и… останься жив Михайла, все одно ее ненависть не делась бы никуда
Не забудет она той черной ночи, и той черной жизни не забудет.
Но теперь сможет… простить?
Или понять Михайлу? Или это в ее памяти два разных человека будут. И оплакивать она его будет искренне, и на могилку ходить, и детям обо всем расскажет…
А… кто стрелял-то?
Когда к Руди государь подошел с женой под руку, Истерман так увязан был, что колбасе впору. А смотрел даже не зло — тоскливо. Как волк, попавший в капкан. И завыл бы, да ему в рот палку вставили, завязочки на затылке, не укусил бы негодяй яда хитрого, не помер раньше времени.
— Вот так добыча, — Борис едва не облизывался. — Боярин, распорядись. В Пыточный его, и пусть со всем бережением допрашивают, не дай Бог с собой покончит, или о чем спросить забудут! Он у меня до донышка выльется! Понял?
— Как не понять, государь! Исполню со всем старанием!
Стрельцы Истермана подхватили, потащили, а Борис на Устю посмотрел.
— Душа моя, как ты, еще потерпишь?
— Конечно, родной мой. Сколько надобно.
До позднего вечера терпела Устинья.
Допросы терпела, разговоры, дела важные, ровно тень за мужем следовала, оглядывалась. А вдруг?
Но более никого не было.
И только вечером, оставшись с Борисом наедине, позволила она себе разрыдаться на широком мужском плече. Разрешила слабой стать, беспомощной.
А Борис гладил жену по волосам, и думал, что день они чудом пережили. Но что еще впереди будет?
Жив еще Орден, не закончен бой. Что-то придумают вороги?
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой
Боря спит-почивает, а ко мне и сон нейдет. Муж почти сразу как до кровати добрался, так и упал считай, без чувств, а я не просто так сижу, думу думаю.