Рассыпались они по палубе, звенели насмешливо. Какие перстни просто сняты были, а какие и с пальцем отрубленным.
Магистр Колин сглотнул.
— Ваши условия.
— А условия просты. Казнить — пытать вас не станет никто, но ведь пришли вы на Россу не с добром. Потому — отработать придется. Или десять лет, или как выкупят вас, так и отпустим.
— Выкупят?
— Может, Орден вам, может, кто из родных — мне откуда знать?
О том, что десять лет предстоит рыцарям работать в рудниках, что немногие из них и год-то протянут, умолчал Божедар. А чего их — жалеть, что ли? Они сюда не ворон пересчитывать пришли, они государя убить хотели, злоумышляли…
Казнить бы, да вроде этих покамест и не за что.
Значит — рудник.
Тех, что попались — бессрочно, а этих на десять лет. И точка.
Магистр Колин и спорить не стал. Это же разумно! Он может отказаться, и тогда его убьют, видит он, сколько россов на берегу. А зачем умирать попусту? Его смерть никому не поможет, она не приведет к победе Ордена.
Напротив, ежели магистр Эваринол так умен, он сможет выручить своих людей. Или его родня выкупит, у него родные богаты…
Остальные рыцари примерно так и рассуждали, потому, когда отдал магистр команду разоружаться, никто и спорить не стал.
И разоружились, и с кораблей на землю сошли, и в узилище отправились честь по чести. И забегая вперед, выкупили немногих, может, человек шесть. Вернулись они домой больными, и до конца дней своих ужасы про Россу рассказывали, предупреждали не ходить туда. Только кто ж умных людей-то послушает? Дурак, он на чужих ошибках не учится, ему самому надобно полной чашей бед огрести, тогда и понять сможет.
Среди вернувшихся не было ни магистра Колина, ни Дэни.
— Устёнушка, обними меня…
Устинью и просить не требовалось, она и так вокруг мужа обвилась, что та лиана, по голове его гладила, успокаивала.
— Боренька, все хорошо будет. Уже все хорошо…
— Хорошо ли? Откуда ненависть такая? Ведь зубами меня готов был Истерман загрызть, по его представлению, я и жизни-то недостоин!
— По представлениям иноземцев, все мы тут жизни недостойны, потому как с ними своей землей не делимся. А им-то хочется.
— И меня приговорили, и отца убили, и… Устя, я б его самой страшной казнью казнил, гадину такую!
— Так и казни, кто за него заступится? Только сначала узнать надобно все, до донышка самого, а смерть Истерман десять раз заслужил! Двадцать раз!
Борис жену поцеловал благодарно. Хорошо, когда понимают тебя, когда есть с кем поговорить, когда не станут тебя в жестокости упрекать да слезы лить — Устёнушка его все понимает правильно.
— За Макария им мало бы еще! Это ж надо… Любава! И Федька!
— И Ижорский, — не хотела Устя вспоминать, само сорвалось. Но Борис понял правильно.
— Я распорядился, похоронят его в фамильном склепе. Со всеми почестями, как положено, все ж жил подлецом, а помер честно.
Устя возражать не стала, смерть Михайлы ему небольшой долг списала, все ж он Бориса спасал… да и Федьку своей рукой убил, за это тоже причитается.
— И семье его прикажу вспомоществование оказать.
— Спасибо, Боренька. Михайла говорил, они бедно жили.
— Когда это он тебе такое говорил? — Борис на жену лукаво поглядел. Нет, не ревность это была, и Михайла уж помер, и Устя его не любила. Как жена смотрит на самого Бориса, как у нее глаза сияют, тут дураком надобно быть, чтобы ревновать. Только любимую женщину обидишь.
— Михайла с Ильей подружиться пытался, хорошо у него получалось людям в душу влезать. Вот и рассказывал. Не знаю только, где его родные жили, не помню… может, Илюшка помнит?
— Прикажу, займутся. А вот где, правда, сестрица твоя? Невестушка моя богоданная?
Устя только руками развела.
— Не знаю, Боренька. Мы вещи ее посмотрели со служанками, сказать только одно могу. Сама она ушла, по доброй воле. Сарафана ее любимого не хватает, летника, еще кое-чего, украшения все взяла она — сама она одевалась, сама собиралась. Уж как ее выманили, кто и куда — то мне неведомо, но ушла она по доброй воле, не хватали ее, не тащили.
— Понятно. Прикажу я, боярин Репьев розыск объявит.
— А доискался он, кто Ижорских погубил?
— Нет, Устёнушка.
— А не мог это Михайла быть?
Устя не просто так спрашивала, в той, черной ее жизни, Михайла и правда Ижорских под корень перевел, позднее, конечно, когда Федька на престол сел. А сейчас и пораньше мог, почему нет?