— Ну, хоть так она кому пригодилась. И пошла-то сама… тьфу, дура!
— Тетя, ну, тебя она знала все же…
— И что? Можно бы и головой пустой подумать, и сообразить, что не обязан никто для тебя ничего просто так делать. С чего бы?
— Она считала, что мир для нее Боги создавали. За то и получила… — ведьма даже и не задумалась, что вела себя так же, как и Аксинья. И тетка ее тоже промолчала, только лопату в землю всадила. Закопать тело, да и обратно возвращаться побыстрее.
Яма росла быстро…
В палатах государевых вскрикнув, проснулась Устинья. Подскочил рядом с ней Борис.
— Устя… с ребенком что⁈
— Нет… Боря, бабушку прикажи позвать! Пожалуйста!
Агафью и звать не пришлось, сама прибежала волхва, простоволосая, растрепанная, едва Адама Козельского по дороге не сбила, к внучке кинулась.
— Устя… ты то же самое чуешь?
— Аксинья, бабушка?
— Весь день мне плохо было, а сейчас… отменяй, государь, приказ свой о розыске, не найдем мы внучку мою.
Борис даже рот открыл от изумления.
— Отчего ж, бабушка?
— Убили ее сейчас. Не просто так убили… нехорошей смертью. Чернота там была, да такая, что у меня до сих пор сердце ноет.
— Где ноет?
Адам Козельский только вошел, сразу жалобу на здоровье услыхал. Отмахнулась от него Агафья.
— Не о том думаешь, лекарь. Все, государь, и Устя то же самое почуяла, мы с Аськой общей кровью связаны, оттого и о беде узнали.
— А… нам через ту кровь хуже не будет?
Кто о чем, Устя о себе подумала. Ребенок у нее, только порчи ей и не хватало, а через родственную кровь ее навести легко можно. А Аксинья ей сестра, куда уж ближе-то?
Агафья только вздохнула.
— Вот что, Устя, с утра прикажи коней запрячь, к Добряне съездим, такое по ее части. Защитим и тебя, и всех остальных от порчи и сглаза. Кажется мне, что не для того Аську похищали, ну так соломки подстелить не помешает.
Борис рукой слугам махнул.
— Прикажите возок заложить, да и нам помогите одеться… сейчас поедем. И ты, бабушка, одевайся, не стану я до утра ждать. Авось, и Добряна не откажет нам?
— Не откажет, конечно, государь. Может, и прав ты, лучше сейчас будет съездить… ох, Аська-Аська, горюшко ты мое! Не уберегли дурочку…
Устинья бабушку обняла. У нее и самой сердце болело, свербело… ведь могла она подумать, могла предупредить… бабушка-то и половины не знает, с нее какой спрос? А вот Устинья могла бы.
А только ей Борис был всего дороже.
Борис, а теперь и ребеночек их, вот и отошла Аська на последнее место… взрослая уж, своим умом жить пора! Так что…
Виновата Устинья, тут и спору нет.
Но что ж с Аськой-то такого случиться могло? Ежели б через нее порчу наводили, уже сработало б! Вот сейчас и…
А когда тихо все и спокойно, значит, для чего-то другого она понадобилась. А почему она?
И кому?
И как ее из палат государевых все же вывели?
Царапнула мысль, вроде как верная и правильная, да тут слуги вокруг засуетились, одевать Устинью начали… и забылось важное.
Ох, Аксинья…
Добряна себя ждать не заставила, вышла, поздоровалась приветливо, Агафья сразу к делу перешла.
— Беда у меня, Добряна. Было три внучки, теперь две осталось.
— У всех у нас беда, Агафья. Тебе в городе сложнее было, а я черное почуяла. Как бы не Книга это опять.
Агафья за голову схватилась.
— К другому роду ее привязали? А Аська жертвой стала? Ой, дура, дурища я старая, не сообразила сразу, а надо бы! В гроб мне пора, идиотке старой!
— Мне так показалось, что на привязку колдовство творилось, — Добряна на причитания Агафьи и не ответила ничего, потом сопли вытирать будем. Мало ли вчера хороших людей полегло? Аксинья… ближе она к Устинье, да чем она лучше любого из дружинников Божедаровых? Для Добряны, так только хуже.
— Привязали? — Борис спрашивал, откуда ж ему о таких вещах знать.
— Книги Черные или внутри рода передаются, от матери к дочери, от отца к сыну, племяннику, еще кому. Или, когда пресекается род, а такое частенько бывает, они в другой род уйти могут. Через жертву кровную. Осталась, допустим, одна ведьма в роду, стара она уж, наследника нет у нее, а Книга есть, так чтобы Книгу передать, она жертвой станет, ее убьют.
— Для того… но Аксинья же не родня Любаве? Никак?
— Нет, конечно. А только Любава ее с сыном своим связала, сам знаешь, муж да жена — одна сатана.
Борис подумал, кивнул.
— Порчи опасаться не придется?