Не успела Устя с бабушкой поговорить — Илья пришел. Не усидел он в Роще, в город приехал, хоть и тяжко ему на коне было, и рука дергала, а все одно…
— Илюшенька!
— Внучек пожаловал! Что ж ты неосторожно так подставился-то?
Илья на руку перевязанную посмотрел.
Есть такое, вроде и вскользь пришлось, а все одно, распахали чуть не до кости, чудом сухожилия не пострадали. В горячке боя оно и незаметно было, а потом как вылезло! Лекарь при казармах его промыл, перевязал, а в Роще, куда его Божедар со всеми людьми своими увез, еще Добряна ругаться взялась, мазью намазала какой-то. Зато рана и не болела почти, и Добряна уверила, что заживет почти без шрамов. А это вдвойне хорошо, Маша увидит, расстроится, плакать будет — нет, такое не надобно! Ни к чему супругу огорчать, особливо когда она в тягости.
— Прости, бабушка. Получилось так…
— Получилось у него! Неслух!
Илья только рукой махнул. Не просто так он пришел, у него тоже дело есть.
— Бабушка, а с Аськой что? Может, домой ее забрать?
Сразу Агафья ссутулилась, на обычную старушку похожа стала, ровно весь возраст прожитый ей на плечи лег. Илье ж и не сказал про Аксинью никто, не до него было.
— Неладно с Аськой, Илюша. Боюсь я, что нет ее в живых.
— Бабушка⁈ Как⁈ Кто⁈
— То-то и оно, Илюша, пропала она из своих покоев, а кто и как… не знаю я, только убили ее этой ночью. Не найдем мы ее живой, и думать нечего.
Не слишком-то Илья Аксинью любил, к Устинье он куда как больше был привязан, а все ж родная сестрица, кровь — не водица.
— Бабушка, что ж делать-то? Как быть?
— Не знаю я, Илюша, кто и что с ней сделал. А только посидели, подумали мы с Устей, надобно бы нам боярыню Раенскую сыскать.
— Так чего искать ее? На подворье она, поди?
— Нет ее там, это мы в первую очередь проверили, — Устя рукой махнула.
— А в охотничьем домике не искали? — Илья прищурился хитрО.
— Где⁈
— Тут такое дело…
Илья в сторону покосился, понял, что все равно из него все вытянут, и рассказал. Когда ты на часах стоишь, али сопровождаешь кого, на тебя внимания-то особо и не обращают. Вот, как на мебель какую, или коня верного. А только стрелец — не конь, он и запомнить может при нем сказанное, и потом передать.
Сам-то Илья Раенского не сопровождал, не случилось так. А вот друг его, Прошка, тот пару раз с боярином ездил, да не просто так.
Боярин Раенский, хоть и в возрасте был, а погуливать не переставал. А только жену он любил и по-своему берег, ценил, уважал. То есть — на своем подворье никогда и никого он не валял, к себе не приглашал, ни на одну холопку не польстился.
А естество требует!
А где?
В Иноземном квартале?
Так сплетни, опять же, поползут, а зачем Платону Раенскому сплетни? Дойдет до Варвары, обидится она, расстроится, а жену-то он любит!
Устя про себя еще добавила, что в иноземном квартале ведьма жила, а Платону и от нее подальше держаться надо было. Дружба-то у них дружба, а интересы врозь! Опять же, в кровати мужчины болтливы становятся, а кого там ему иноземцы подсунут, что узнают али нашепчут…
Нет-нет, Платону такого не надобно было.
— Вот, а потому выбирал он себе подругу из вдовушек, но домой-то к ней не наездишься, опять сплетни пойдут. Потому посылал он за зазнобой своей возок али карету, что там лучше было, главное, закрытые. Договаривался с конюшим, платил ему кой-чего…
— Ага, — сообразила Устя. — Приехала карета закрытая, уехала… куда, что, как — сплетничать можно, а точно узнать нельзя.
— Все верно. Не по чину боярину уж было самому в ночи по чужим дворам лазить, а вот так, приказать привезти — можно. Порадовались, боярин к себе отправился, вдовушка обратно, к себе.
— И куда ездил он? — Тут уж и Агафья заинтересовалась.
— Могу даже сказать, кто возил его.
Две волхвы переглянулись хищно, глазами блеснули.
— Говори.
— А вы туда потом одни и поедете? Нет, не пойдет так!
— Илюшка!
— И меня мало будет, случись что, из меня сейчас боец плохой. Берете с собой сопровождение?
— Илюшшшша!
Агафья, как более взрослая и опытная, только головой кивнула.
— Берем. Распорядись там, мы через десять минут готовы будем.
— Устя, а тебя муж-то отпустит?
— Вот на то мне десять минут и надобны, — Устя только вздохнула. — Уговаривать.
Когда муж тебя любит, на сердце радостно. А только свободы все равно меньше становится, уж не сорвешься с места, как раньше, сама его тревожить не захочешь.