Тогда пусть и осуждают меня всласть. А сейчас…
На все я готова ради своих родных и близких. А права я там или нет…
Пусть матушка-Жива меня судит, когда я пред ней предстану. А до всех остальных мне и дела нет.
И полетело, понеслось время, ровно стрела, из лука выпущенная…
— Упокой, Господи, душу рабы твоей…
Аксинью в Соборе отпевали, стояли рядом с гробом ее Илья, с рукой на перевязи, Агафья, на клюку опиралась, Устя — муж ее поддерживал. И в лице у царицы ни кровиночки не было.
Бояре глядели, перешептывались.
— Переживает, бедненькая…
— Как бы не скинула, от горя-то…
— Какое тут горе? Не дружили сестры, про то всем известно…
Шепотки по Собору ползали, ровно змеи ядовитые, в кольца свивались, Устя половину слышала, а вторую и слушать не хотела.
Не получилось у нее все ровно и гладко.
Не сбылось…
А так хотелось, чтобы были все счастливы, чтобы Аська замуж вышла, тоже деток рОдила, чтобы семья была большая… Илью отстояла она, а вот сестру погубила.
На горе себе Аська царевной стала, да только не поняла, что никому доверять нельзя. И Устя не поняла, а только времени у нее побольше было. С нее и спрос. А она позволила о себе подумать, позволила счастливой быть безоглядно…
Не уберегла.
И что толку о вине да невиновности говорить, что толку волосы на себе рвать… только одно и осталось, обрядить сестру, словно принцессу. А еще…
На это она уговорила Бориса.
Сегодня, чуть позднее и Федора с Михайлой отпоют, и похоронят. В Соборе, в усыпальнице государевой, с соколом выбитым на плите… не надо бы туда Федора, ну да ладно! Сейчас признаваться, что не сын он Иоанна Иоанновича? Грязью семью царскую замарать?
Нельзя такого допустить, и боярин Репьев с тем согласен, на иконе поклялся он, что кроме него никто о словах Истермана не узнает.
Никто и никогда.
Аську туда же положат, и сделала Устя так, чтобы рядом с гробом Михайлы и ее гроб был. Аська его все ж любила… в той жизни точно любила, в этой может, не успела, а в той… все бы она для мужа отдала. А он и тогда — Устинью любил?
В той жизни эта любовь всех их троих сломала, в этой три жизни сберегла, а то и поболее. Пусть лежат Аксинья и Михайла рядом, а пройдет время, и снова Жива-матушка их души на землю вернет, в полотно вплетет узорчатое…
Время пройдет…
Прости меня, Асенька, виновата я перед тобой. Прости, если сможешь, а я себя никогда не прощу.
— Ваше величество!!!
Не любил Филипп лишней ажитации, на пажа с недоумением посмотрел.
Это еще что такое⁈
— Ваше величество, гонец примчался, говорит, Орден Чистоты Веры уничтожен!
Филипп едва не сел, где стоял. Повезло, по саду прогуливался, под рукой кусты роз были, вот, за один он и схватился. На ногах устоял, а руку изранил, выругался зло… не до руки сейчас!
— ЧТО⁈ КАК⁈
— Государь, гонец прискакал, сказал, что над замком гроза разразилась такая, что смотреть страшно было, молнии били, сверкали, башни от них обрушились…
Придворные сусличками замерли. Такое услышать!
Да о таких случаях правнукам рассказывают.
— Божий гнев…
Кто сказал? А поползло потихонечку, не замолчать…
Филипп откашлялся.
— Что магистр?
— Магистр Эваринол мертв. Несколько рыцарей выжили, но сейчас они не могут даже говорить. У них переломы, да еще гроза была, камень… кто бредит, кто как, люди их выхаживают, но боятся, что бедняги Богу душу отдадут.
Филипп голову склонил, вздохнул.
— Что ж… надобно розыск послать к развалинам замка. Разобраться, как там и что произошло, мертвецов похоронить…
А еще документы вывезти, ценности разные, кладовые вскрыть, посмотреть, чем поживиться можно. А что? Орден, считай, мертв, а Филипп жив.
Версия?
— И священника обязательно туда привезти. Когда это и правда кара божия, надобно освятить место нечистое.
Придворные закивали. Филипп прогулку прекратил, отправился к себе, приказал лекаря позвать. Пусть руку перевяжут… что за роза у него такая растет? Сволочь, а не роза! Да, и куст этот — срубить! Чтоб неповадно было.
Поздней ночью лежит король в своей кровати. И то ли снится ему, то ли взаправду все происходит.
Открывается дверь спальни, человек входит.
Как он во дворец попал, как мимо людей прошел⁈
Не знает Филипп.
Фаворитку свою толкнул — та и глаз не открыла, не охнула даже. А там и сам Филипп двигаться уж не может.
Стоит рядом с ним старик, смотрит сурово. На стрике балахон из простого полотна, на ногах непонятное что-то… где ж король лапти мог увидать?