На плече старика ворон сидит, смотрит недобро.
И под взглядом птичьим, умным, чувствует его величество себя червяком. Сожрут — не подавятся…
Сказать хочет, а не идут слова, шевельнуться бы — да сил нет…
Молчит старик, кажется, вечность уж молчит, Филиппа ужас прошиб едва не до медвежьей болезни. А потом заговорил Велигнев, тихо-тихо.
— Не надо тебе на Россу лезть, государь. Протянул туда руки магистр Родаль, тут его и смерть нашла, безвременная. На твоей земле его замок стоял, ну так радуйся. Все, что им принадлежало, твое будет. А сам не лезь туда более…
Филипп спорить и не собирался. Как-то так убедительно у старика получалось… не обмочиться бы! Куда там спорить!
— Ты меня, государь, не забудешь. А чтобы верил, что не видение я, не морок…
Махнул рукой старик, ворон с его плеча сорвался — и в стену влетел.
Не разбился, нет. Только на мраморе белом черное пятно отпечаталось.
Ворон.
Крылья видно, перья… поневоле Филипп зажмурился, а когда глаза открыл, никого уж и рядом не было. И руки-ноги слушались.
Тут уж король так заорал — балдахин едва не рухнул.
Стража вбежала, фаворитка с кровати слетела, король орет, ногами топает, суматоха поднялась… и было, было, отчего ей подняться. Потому как в спальне королевской, на панели из драгоценного золотистого ромского мрамора и правда черный ворон отпечатался.
А старик?
Искали…
Не нашли ни старика, ни другого следа его. А ворон остался. Подумал Филипп, да и переехал в другую спальню. А эту закрыть приказал.
И… о мыслях своих он тоже как-то позабыл. Думал он ранее жену Бориса отравить, свою племянницу ему подсунуть, а тут и раздумал да резко так. Найдет он, куда девку пристроить, а туда — не надобно! Вот просто не надобно…
Не слабость это! Просто захотелось! Или кто-то решит с королем спорить⁈
Велигнев шел себе спокойно, песенку насвистывал.
Ворон на плече сидел, покачивался при движении, когтями держался. Недоволен был — чего это еще такое? Его мороком разных всяких пугать⁈
Ладно уж, потерпит он ради хозяина! Подождет.
А покамест на Россу они возвращаются.
Домой.
Счастье…
Руди по сторонам смотрел с грязной телеги.
Позорной телеги.
Кто бы мог подумать, что так вот все кончится? Все будет…
Телега.
Дорога к лобному месту.
Палач, который уже ждет….
Легкой казни не будет, не пощадил Борис. Руди почти и не пытали, он все сам выложил, а вот помирать он будет больно.
На колу.
Несколько дней. Кол с перекладиной будет, чтобы не сразу умер Истерман, а палачу приказано его поддержать, чтобы помучился подольше. Когда Руди об этом узнал, с ним истерика случилась, кричал он, бился, пытался голову себе о стену разбить — не получилось ничего. Палачи у Бориса опытные, жестокие.
А казни растянутся надолго. Может, дней на десять. Первым он умрет, а потом каждый день рядом с ним будут другие умирать.
Пауль Данаэльс. Боярин Фома Мышкин — знал он, что доченька его затевает, знал, не остановил. Кое-кто из рыцарей. Еще бояре — много кто в заговоре замешан оказался.
И милосердия не будет.
Не пощадит государь, у него жена ребенка ждет, и ради них он всю гнилую поросль выполет.
Старался Руди себя в руках держать, а только когда телега к помосту подъехала, не выдержал, в истерике забился, почти на руках его на помост внесли, вшестером прижимали, чтобы не вырвался.
А потом…
Потом было очень много боли. И жалеть Руди было некому, разве что кидаться в него запретили. Но это не из милосердия, а чтобы сознания не потерял, или не убили раньше времени.
Истерман прожил еще почти два дня. К тому времени на площади еще восемнадцать кольев стояли.
— Уезжаешь?
Не подружились Борис и Божедар, а все ж государь не против был богатыря при себе оставить. Надежный он. И не предаст.
— Прости, государь. Тесно мне тут, душно.
— Когда позову — придешь на помощь?
— Дай Род, государь, не понадобится тебе моя помощь. А коли позовешь — приду.
Борис с руки перстень с лалом снял, богатырю протянул.
— С этим кольцом тебя в любое время ко мне пропустят.
Доверие.
И взаимопомощь. То, что мужчины друг другу предложили. Столкнулись в Великом Нево сом и щука, переглянулись, да и поплыли себе в разные стороны. Нечего им делить, разные они.
И мужчины разошлись.
Божедар на коня вскочил, уехал.
Борис в покои вернулся, жену обнял. Устя даже и спрашивать не стала.