Не хотелось бы… верно, переволновалась она за брата. Ничего, сейчас полежит чуток, да и все хорошо будет.
Илья хоть и оглушен был, а все же осознавал смутно, что несут его куда-то. Не сопротивлялся, обмяк, позволил ворогам сделать все, что хотят они.
Пусть стараются, а он тут повисит тряпочкой, недаром он шапку на затылок сдвинул. Основной удар по ней и пришелся, чуточку смягчили его и войлок толстый, и мех оторочки. Так что…
Илья скоро и вовсе опамятует, сопротивляться сможет. Несколько хорошо спрятанных ножей душу мужчине грели, сердце радовали. На двух-трех татей его точно хватит, а когда удастся чем посильнее разжиться, клинком или бердышом, Илья и вовсе душу отведет!
Черное колдовство творить в сердце Россы! На государя злоумышлять, сестер Илюшкиных в черные дела втягивать, на него покушаться, на родных его… и одной бы причины для приговора хватило, а тут вон сколько! Жаль только, не казнишь несколько раз-то. Вот так и понимаешь, что права иноземщина немытая, для некоторых-то тварей одной виселицы али там плахи мало будет, их бы разнообразно казнить, с выдумкой.
Пронесли его по коридору темному, потом положили, руки за спиной стянули. Хорошо еще, Илья в полудурноте был, не то б точно себя выдал — по руке ножом резанули, кровь закапала, суда по звукам, собрали ее в плошку какую.
— Готово, боярыня.
— Вот и ладненько, мальчики, несите теперь его.
И этот голос узнал Илья. Варвара Раенская, дрянь неприметная… погоди ж ты у меня! Своими руками порву паскуду!
Зато и дурнота прошла почти, голова от боли прояснилась, все во благо. Кровь сцедили — зачем? — руку тряпкой какой перетянули, чтоб не капало, и то хорошо. А обыскивать не стали, значит, не тати, те бы мигом обшарили, все вытащили.
— Здоровый, лось!
— Тяни, не то боярин тебе расскажет, кто здоровый, а кто дохлый!
Илья тем временем осторожно мышцы на руках напрягал — расслаблял, путы растягивал. Без выдумки его связали, просто петлю на запястьях захлестнули, он сам бы лучше справился. А уж Божедар-то и вовсе… показал ему богатырь, как человека связать можно так, чтобы не освободился. На щиколотки петля накидывается, на запястья, а потом и на шею. Дернешься — так себя придушишь.
Вот так, потихоньку, осторожно…
Сволочи!
А вот рот завязать и мешок на голову натянуть, уже лишнее было! За это вы отдельно ответите!
Коридор кончился, Илья ощутил свежий воздух, потом его донесли до возка — и погрузили внутрь. И поехали.
Куда?
Илья не знал, но без боя сдаваться не собирался. Веревки давно ослабли, и приходилось их придерживать, не упали б раньше времени. Едем и ждем.
Аксинья у зеркала сидела, слезы лила.
Ох и тяжела же ты, жизнь замужняя. Хорошо хоть муженек постылый сегодня уехал, отдохнуть от него получится. А то никакого спасу нет!
И долг супружеский… да лучше б ее палками били! Такое гадостное ощущение, словно ты себя теряешь, в яму черную проваливаешься, и боль эта… ой, больно-то как каждый раз! И саднит, и ноет, и что с этим делать — неясно! Адам Козельский мазь дал, сказал — каждый раз пользоваться, и до, и после того, да как тут ДО воспользуешься, когда муж ненавистный никакого времени подготовиться не дает.
Да, уже ненавистный. И так-то Федор люб ей не был, а сейчас, после ночи каждой, Аксинья попросту убить его мечтала. Так бы взяла нож, и по горлу тощему, на котором кадык так гадко двигается и полоснула!
НЕНАВИЖУ!!!
Мысли тяжкие Любава оборвала, в комнату вошла, улыбнулась ласково.
— Что не так, Ксюшенька, смотрю, невесела ты?
На свекровь Аксинья сердца не держала. В чем Любава-то виновата? В том, что Федора родила, что лучшего для него хочет? Так этого каждая мать хотела бы, а лучшая из всех девиц — она, Аксинья, то и понятно. А так Любава ее и нарядами балует чуть не каждый день новыми, и украшениями… не в радость они, но свекровке невдомек то. И как ей такое скажешь?
Аксинья даже виноватой себя чуточку ощущала.
Это муж у нее ненавистный, а свекровь-то золотая, всем бы такую свекровь, вот!
— Грустно мне, матушка.
Любава попросила ее матушкой называть, Аксинья и отказывать не стала. Чего ж нет? Ее мужу Любава мать родная, считай, и ей, Аксинье, тоже ровно матушка. А что боярыня Евдокия обиделась, о том узнав, так Аксинья на них на всех тоже обижена! Отдали б ее родители сразу за Михайлу, и не было б в ее жизни ни Федора, ни боли, ни тоски черной…
— Вот и мне грустно, уехал Феденька, а я тоскую, все из рук валится, и тебе без мужа грустно, да, доченька?