И что ответить на такое?
Грустно мне не от отъезда его, а от того, что вернется он рано или поздно. Вот зажрали б его волки в лесу, куда как веселее мне было бы! Да как матери такое сказать про сына ее? На то и Аксиньи не хватало, со всей ее юной дуростью!
— Я Вареньку попросила нам напиток заморский сделать, глинтвейн называется. Выпьем, пусть сердце согреется.
Варвара Раенская словно за дверью ждала, постучала, разрешения дождалась, да и принесла поднос с чашей большой, а вокруг нее чашечки малые, серебряные, затейливые. И ложка серебряная для разливки, и парок над чашей курится…
Красиво.
И вкусно.
Аксинье напиток понравился, только вот в сон заклонило жутко… свекровушка ей и до кровати дойти помогла, и уложила сама, и одеялом укрыла.
И — чернота.
— Все ли готово?
Платон Раенский нервничал, на Сару поглядывал. Ведьма спокойно своим делом занималась, дочери покрикивала то одно, то другое. Молодая ведьма матушке помогала, как с детства привыкла.
Не так, чтобы много покамест у нее силенок, далеко ей до бабки, но когда матушка ей свой дар передаст, Ева тоже не из самых слабых будет. Вот она беда-то чернокнижная, и ведьмы слабые рОдятся, и мало их, вот когда б дюжину, да сильных… чего уж о несбыточном-то мечтать? Хорошо хоть такие ведьмы есть, и таких-то не найдешь!
Непонятно только, что у Сары с лицом такое, все оно, ровно молью траченое! Но про такое и у обычной-то бабы лучше не спрашивать, а уж у ведьмы и вовсе не стоит, когда жить хочешь. Вот и промолчал боярин. Лицо — и лицо, чего его разглядывать, чай, не свататься ему к Саре.
Место подготовили, луну посчитали, курильницы поставили, нож лежит, жертву ждет.
Всего на поляне трое человек было, да и к чему более? Обряд провести с избытком хватит, а чтобы жертву закопать — на то холопы есть. Два доверенных холопа у боярина Раенского есть, вот, они Илью в палатах государевых и приняли. Там их Варварушка проводила, здесь их Платон встретит, покомандует, он же баб по домам отправит, а холопы, которые покамест при лошадях, тело зароют… да, знал бы боярин Пронский, где женушка его время проводит! Дурно бы стало боярину!
Может, и станет еще, просто покамест жена от него избавляться не желает, говорит, не рОдила еще, а боярин ей подходит, удобный он, слабовольный, и со свекровью нашла Ева общий язык, и дар черный, книжный она покамест от матери не приняла до конца, может себе позволить пожить, как обычная баба.
Время шло, вот и возок на поляну выехал, двое холопов Илью вытащили, мотался он, ровно ковылина на ветру.
— Не убили вы его? — обеспокоился Платон.
— Не волнуйся, дышит он, хозяин, — откликнулся один из холопов. — Дергаться меньше будет.
Платон жилку на шее у Ильи пощупал, кивнул. Ровно бьется, спокойно, жертва жива, а что недолго таковой останется… пожалеть его, что ли, прикажете? Патону себя жалко, свою выгоду он блюдет, а все эти людишки… авось, не пережалеешь каждого-то!
— Что там, за окном, не время еще?
Царица рядом с Аксиньей спящей сидела, уже живот ее оголила, рядом и плошка с кровью лежит, и перо мягкое, не хватало еще царапин девке наставить. Кисточку бы взять, но могут знаки смазанные получиться, потому только перо с кровью.
— Почти, государыня.
Варвара у окна стояла, на луну смотрела. Все ко времени сделать надобно, не раньше и не позже. Чтобы и рисунок, и ритуал, и семя посеять вовремя.
Дверь скрипнула, Федор в горницу вошел.
— Что она — спит?
Любава сыну улыбнулась ласково.
— Спит, Феденька. Потерпи чуток, после этой ночи она от тебя сына понесет, а уж как будет у тебя наследник, так и на престол ты сесть сможешь, сам знаешь, без наследника сложно нам будет.
— Как скажешь, матушка.
Федор на мать с любовью смотрел. Знал он хоть и не обо всем, но о многом, и мать свою любил, и ценил. Ради него она на такое пошла, греха не побоялась! Понимать надобно! Другие мамаши детей своих и лупить могут, и бросать, ровно щенков каких, и пальцем для них не пошевелят, а для него матушка на все готова. Что он пожелает, то ему Любава и достанет, разве что не луну с неба. И ее б достали, да вот беда — не дотянешься.
А что и ему кое-чем поступиться надобно… ну так что же?
Аксинья Федору не слишком и нравилась. Это как вместо мяса позавчерашнюю кашу жрать, живот так набить можно, а удовольствия не будет никакого. С Устиньей весь горел он, ровно в лихорадке, трясло его от каждого прикосновения, аж судорогой все внизу сводило. Попади она в руки к нему, так сутками б не расставался, из рук не выпускал!
Борис, чтоб тебе пусто было! Воспользовался моментом, любимую к рукам прибрал, еще и смотрел удивленно, мол, ты на другой сестре женился, чего теперь возмущаешься?