Любава подозревала кое-что, но…
Это просто был повод ускориться.
Илья молчал, терпел. Ждал.
Как до дела дойдет, так он этих тварей и разочарует. А покамест… своих подождет. Вдруг успеют еще? Он и сам справится, да риска много, а чему его Божедар сразу же научил — здраво силы свои оценивать и противника, да не рисковать понапрасну. Можно жизнь положить, а дело-то твое кто за тебя потом сделает? То-то и оно1
Ждет Илья.
Устя по спальне расхаживала, ровно лев по клетке, пока Борис не вошел, не обнял ее…
— Устёна? Случилось что?
Не хотела Устинья мужу лгать, да выбора не было, просила Добряна помолчать покамест. Борис хоть и умен, и сметлив, а все же некоторые знания ему в тягость будут. Может он, не разобравшись, и дров наломать, потом все плакать будут.
Потому и выбрала Устинья то сказать, что бабушка велела.
— Боренька… не знаю я. Бабушка на меня смотрела сегодня, сказала — непраздна я.
Борис где стоял, там и на пол опустился, на колени рядом с супругой.
— Устёнушка моя, родная… правда⁈
И столько счастья на его лице было, столько радости… в эту секунду и поняла Устинья — может муж ее полюбить с той же силой, что и она его! Не увлечься, не в благодарность за тепло ее, а просто — сердцем полюбить, потому что нет на земле для него другой женщины! Может!!! Пусть не сразу, но все у них сложится! Все хорошо будет!
Устя к мужу кинулась, на пол рядом с ним опустилась, руки на грудь положила.
— Боренька… что ты?
— Голова закружилась. От счастья.
Муж ее к себе притянул, и подумала Устинья, что не у него одного. У нее тоже голова от счастья кружится. И не думала она никогда о таком, и не гадала, и с жизнью попрощалась… и еще сто раз попрощалась бы ради вот этой секунды. Когда сидят они вдвоем, и рука его на живот Устинье легла, словно от всего мира закрывая только-только зародившуюся в нем жизнь, и лицо у него не просто счастливое. Светится Борис от радости, сияет так, что впору свечи погасить и луну закрыть, в горнице ровно солнышко ясное взошло.
— Боренька…
— Устёна, сердце мое, радость моя… обещаешь мне осторожнее быть?
— Обещаю, любимый. Видишь же, я с тобой рядом.
— А кто будет — не говорила Агафья Пантелеевна?
Устя и не хотела, а хихикнула.
— Боренька, ребенку нашему и десяти дней нет, пока он еще с палец размером, а то и поменее. Червячок крохотный, не разглядеть еще!
— Правда?
Устя щекой о грудь мужа потерлась, запах его вдохнула… рядом он! Живой! И в ней частичка его растет, драгоценная! Все, все она сделает, но своих любимых сбережет! Понадобится — сама в могилу ляжет… только через девять месяцев, потому как ребенка родить надобно.
— Боренька…
Луна деликатно отвернулась.
А может, и из зависти. Столько сейчас нежности между этими двумя людьми было, столько тепла, что ей отродясь не видывалось. Глядят они друг на друга, от счастья светятся.
Любовь?
И так она тоже выглядит, и двоим людям тепло и радостно было. По-настоящему.
Троим людям. Ребенок, хоть и пары дней от роду, тоже это счастье чуял, пропитывался им, и знал уже, что на свет он придет любимым и желанным. Дети все чувствуют…
А на поляне холодно было.
Сара над Ильей встала, в головах у него, литанию завела… Илья и слова не понимал, не по-росски это. Кажись, по-ромски, а то и по-джермански, уж больно язык корявый, резкий, лающий.
Илья уж прикинул, что дальше делать будет.
Перекатится набок, свечу ногой собьет, ведьму за ноги дернет, подсечет — и кулаком в горло. А потом ей и закроется, вдруг выстрелят из чего, али нож кинут… вот что со второй ведьмой делать?
Слишком далеко стоит, гадина, враз не достать!
— Люууууууди! АААААУУУУУУУ!!!
Из сотни голосов узнал бы Илья Божедара. Поперхнулась речитативом своим, стихла ведьма. А голос орал от души, да и приближался. Платон два пальца в рот сунул свистнул по-разбойничьи, своим холопам, захлебнулся голос, да и стих.
Тут Илья и решился нападать.
Ежели Божедара… не препятствие для него два холопа, но вдруг чего ведьмовское у них имеется? И подействует оно на богатыря? Черное колдовство — коварное, подлое…
А вдруг жив богатырь еще, вдруг помощь ему требуется, а он тут невесть чего ждать будет?
Извернулся мужчина, ногой свечу сшиб, которую у него в ногах и поставили, а левой рукой ведьму за щиколотку схватил, на себя дернул. Нож в десницу ему ровно сам скользнул, по горлу полоснул гадину.