— Выбора нет… и земля промерзла, зараза… а надобно!
— Еще и тащили эту дохлятину на себе, вот пакость-то, прости Господи!
Ворчали мужчины, а дело делали. А куда деваться?
Божедар так решил, так и сделать было надобно. Когда не получит с утра вдовая государыня вестей, что она сделает? Правильно, людей пошлет на это место.
Найдут они тела, поймут, что убил кто-то и ведьм, и боярина, приглядятся к телам повнимательнее. Что Раенский, что ведьмы — все так выглядят, словно сто лет тому как сдохли. Черные, ссохшиеся, все, ровно мумии болотные, а уж страшны!
И что о них подумают?
И что люди скажут?
Ой, не надобно Ладоге стольной такие потрясения, ни к чему! Пусть их… пропали — и пропали, и не было тут никого. И все на том.
А как эту пропажу устроить?
Надобно пять тел, да, и холопов тоже, с поляны утащить, возки угнать, коней потом цыганам каким отдать, там концов не сыщешь, а возки сжечь. И одежду сжечь.
А все это — на себе, на ручках своих, и следу потом замести. И с телами что-то сделать надобно.
Сжечь их?
А трупы горят плохо, долго они горят, и воняют мерзко, и кости от них остаются, не прогорают люди до конца. И кострище тоже… уж про дым и вовсе помолчим.
Выход один.
Землю долбим, могилу копаем, да большую, в нее все тела складываем, как положено, без голов, с осиновыми кольями в сердце, лицом вниз… еще и солью сверху засыпаем. А потом закопать это все надо, и заровнять, и замаскировать так, чтобы и с собаками не нашли. Хотя собаки так и так эту падаль искать не станут, не любят они нечисть, скулят, воют, пятятся, а кто трусливее, так еще и гадит, где стоит. И удирает.
Вот и работали мужики, а земля-то за зиму промерзла, ее долбить надобно, отгребать, а на пять тел могила здоровущая нужна! И глубокая, хоть два метра, а раскопать надо, а лучше все четыре, зверье зимой голодное, что хочешь выкопает…
Костер бы разжечь, хоть малый — и то нельзя, им не просто могилу копать, им потом ее и прятать, да так, чтобы не нашли. Копать им и копать…
Божедар и сам старался, так ломом лупил — аж комья разлетались, Илья только завидовал. Богатырь, одно слово. А и ладно, главное этой ночью сделали. И он, хоть и не богатырь, а тоже не сплоховал, не подвел, и ведьму одну лично упокоил! Есть, чем гордиться!
Эх, не могли эти паразитки ритуалы свои летом затеять! Кончилось бы так же, а вот хоронить их куда как удобнее было бы!
Михайла напряжение Федора чувствовал, да спрашивать не решался. Сейчас царевич и в зубы мог отвесить, от доброй-то души. Уж под утро подуспокоился Федька, тогда Михайла и заговорил.
— Мин жель, мы надолго ли на охоту?
— Дней на десять, — Федор на Михайлу глазами сверкнул, но ответил уже спокойнее. — Может, и чуточку раньше вернемся. Как матушка напишет мне, так и ладно будет.
— Хорошо, мин жель! Потешимся, тоску разгоним… вроде и женат ты, а смотришь не соколом грозным, видно, тоскливо тебе…
Федор на Михайлу чуточку добрее посмотрел.
— Что, так видно это?
— Кому другому, может, и не приметить, ты, мин жель, свои чувства хорошо скрываешь. А я тебя люблю, вот и приглядываюсь, вот и стараюсь.
Федор до Михайлы дотянулся, по плечу его потрепал.
— Служи мне верно, Мишка, награда тебе будет.
Михайла себе награду сам бы взял, да только Федор не отдаст ему Устинью, так что…
— Благодарствую, мин жель. Мне б наградой счастье твое было, да как устроить его — мне неведомо.
Помрачнел Федор, в сторону посмотрел кисло.
— Матушка говорит, образуется все, а только как — неведомо мне. И когда — тоже. Борька крепок, и Устя… видеть не могу счастье их! Убил бы! За то, что не мне улыбается — убил просто!
И таким ядом глаза его налились, что Михайле тошно стало. Вот ведь… порченая тварь!
Такого и пристрелить-то разве из жалости, все воздух чище будет! А впрочем…
— Мин жель, когда государыня так говорит, образуется все! Обязательно!
— Аська, дурища, затяжелеть должна, тогда легче мне будет.
— Ну так… то дело нехитрое, затяжелеет! Ты, мин жель, тогда б не на охоту ехал, а к жене?
— Молчи, дурак, о чем не знаешь!
— Как прикажешь, мин жель. Хочешь — промолчу, хочешь — кочетом закричу, абы тебе хорошо было, душенька твоя радовалась.
Федор фыркнул, Михайла кочетом прокричал.
Только вот шутки — шутками, а понял Ижорский, что свои планы есть у царицы вдовой. Страшноватые планы…
Как Федор Устинью получить может?
Да только ежели царь помрет. А сам Борис помирать не собирается, он и внуков дождется, крепок, сволочь! Михайла-то мог понять, когда бабе с мужиком хорошо… вот и мечтал бы он, чтобы Устя тоскливая ходила, да смурная, ан нет! И радуется она жизни, и под ожерельем драгоценным он раз у нее засос увидал.