— К чему! Сам хочу! На ее глазах, чтобы видела, чтобы помнила…
— Ребенка потеряла, сама от кровопотери умерла, так, что ли?
Федор как стоял, так рот и открыл, сильно окуня напоминая. И глаза глупые хлопают.
— А… и так бывает?
— Еще как будет. От такого и здоровому поплохеет, а Устинья все ж ребенка носит. Вот и скинет его на руках у тебя…
— Моего рОдит, я ей сделаю.
Любава только глаза закатила. И продолжила далее в разум к Федору, как в стену глухую стучаться. Хоть как…
Хоть что…
На том и сговорились.
В названное время отвлечет Федор Устинью, к сестре ее позовет, скажет, Аксинье плохо. Борис один останется, к нему убийцы придут. Спервоначала государя убьют, потом тех вырежут, кто ему особо верен, а с рассветом объявлено будет, что государь ночью от приступа сердечного умер, жена его от горя ребеночка скинула, в монастырь собирается, а Федора на царство.
На одну Ладогу пришедших рыцарей хватит, а остальная Росса… да кому какая разница, кто там на троне? Не давили б налогами, да пошлинами, а как царя зовут… то-то крестьянам разница! Росла бы репа лучше…
Федор слушал, кивал, соглашался, и думать не думал, что подслушивают их разговор… впрочем, только Варвара одна. Михайла самое важное для себя услышал, ухмыльнулся, рукой махнул.
Когда так…
Получит он свою красавицу! Свою любимую, радость свою… обязательно получит. Скоро уже.
А ребенок… так и что? Михайла, чай, не Федор, подождет он немного, зато потом Устинья и благодарна будет, что спасет их обоих Михайла, и щенком ее хорошо держать можно будет. Бабы — они детей своих любят, пригрози, что на воспитание кому отдаст — все сделает, чтобы чадушка не лишиться. Осталось момент угадать, ну так…
Говорите, магистр де Тур?
Корабли вверх по Ладоге поднимутся?
Благодарствую, дальше я и сам все узнаю.
А еще…
Недооценил Михайла силу желания Федькиного, да и как оценить такое-то? Это ж безумие, одержимость, иначе и не назвать! А потом им с Устей нельзя будет в Россе оставаться, надобно будет в другую страну уезжать. А для того и еще кое-чего предпринять надобно.
Подумал Михайла еще немного, да и отправился к иноземцам. И среди них честные люди есть, только мало их. Ничего, он и не такую редкость разыскать может!
Рудольфус Истерман на Россу смотрел едва ли не с умилением. Вот не думал, не гадал, а соскучился. Действительно — соскучился.
Сам не понял как, а страна эта ему в сердце вросла. Вроде и не такая она, как родной Лемберг, слишком вольная, дикая, сильная, а все ж везде без нее плохо. Приспособиться можно, стерпеть, пережить — любить так уж не получится. Понял Руди, что любит эту страну — и за то ее еще больше возненавидел.
Как так-то⁈ Как ему эти ели и березы в сердце влезли, как снежные поляны ему милы стали? Рыцари морщатся, в плащи теплые кутаются, Руди на палубе стоит, на берега, мимо проплывающие смотрит, радуется. Холод?
Да какой это холод, вот зимой, когда птицы на лету замерзают и падают — то холод.
Еще и магистр с дружком своим… Дэни все же попробовал и Руди глазки построить, магистр его за этим занятием застал, и они вначале шумно ссорились, а потом каждую ночь мирились… днем не могли! А Руди как спать?
Влюбленным-то он не мешал, а вот они ему, своими стонами и признаниями, так очень даже. Ну и обидно было. Данила-то никогда б на такое не согласился, а могли они быть счастливы, почему нет?
Теперь уж не получится. И это было обидно и больно.
Росса…
Вскорости Любаву он увидит, Федора…
Вспомнил их Руди, поморщился, магистр это заметил.
— Выпьешь, Руди?
— С радостью, Леон.
От хорошего вина Руди не отказывался никогда. Да и что ему то вино, привык он пьянствовать… только в этот раз то ли вино было не слишком хорошим, то ли подмешали в него что… сидел он за столом, да и рассказывал магистру о своем, о наболевшем:
— Я в-дь любил е-го… по-наст-ячему!
— А он тебя?
— Н-ет. Даже и не зн-л, что так… я с его сет… сит… с Любкой спал!
— Любкой?
— Щас ц-рица она! А была Любка! Стерва!
Магистр еще вина другу подлил, посочувствовал. С бабами вообще тяжело, капризы их, истерики, склоки… ну их! Без них куда как легче живется, жаль, самим мужикам рожать не получается!
Не просто так он вина подлил, магистр Эваринол о том просил. Проверить на всякий случай, каждому известно, что у трезвого на уме, у пьяного на языке, вот он и подливал Истерману вина с дурманной травкой.
А вдруг?
Приведут их так-то в засаду?
Магистр Истерману доверял, да ведь планы и потом поменяться могут… вот, у боярина Дени… Данилы приступ угрызений совести случился, почему у Истермана не может? Ах, у него совести нет?