— Макарий!
— Ты правды хотела? Ну так получи — против я! Был и буду! Бодливой корове Бог рог не дал, а тебе — власти. Вот и не лезь, не гневи Господа! Что ты задумала?
— Тебе какая разница?
— Прямая… говори, не то к Борису пойду, все ему расскажу! Думаешь, помилует он вас обоих? И тебя, и Варьку? Не потому ли Платон исчез — пакость готовит?
Любава развернулась, на колени перед Макарием кинулась, за руки схватила.
— Нет! Владыка, бес попутал!
— То-то… же?
Укол резкий был, секундный, а Любава тут же и отстранилась, с коленей встала.
— Прости, Макарий. Значит — без тебя.
Патриарх попытался шаг сделать, слово сказать — не вышло. Разливался по телу холод, захватывало члены онемение, крикнуть бы, хоть шаг шагнуть, в дверь вывалиться, авось, стражники или слуги увидят… только и того он сделать уже не мог.
Становилось все темнее и холоднее, мужчина опустился на колени, потом и вовсе лег на пол… последним, что врезалось в гаснущий разум, было: «Господи, помоги Россе!».
Потом погасло и сознание.
Патриарх Россы, Макарий, лежал бездыханным у ног своей убийцы.
Впрочем, Любава на него внимания не обращала. Она аккуратно заправляла в перстень иголку, которой так удачно оцарапала слишком совестливого дурака.
— Любавушка? — Варвара заглянула в дверь, оценила картину и тут же дверь прикрыла за собой, засов опустила. — Неужто упрямиться вздумал, дурак этакий?
— Упрямился, Варенька. Эх, жаль, яда капли самые остались, и нового не достать. Это мне из Рома самого привезли, царапины хватает и действует практически сразу.
— Так может, Бориса и… оцарапать?
Любава губы поджала.
— Без тебя я никак не догадалась бы.
Варвара головой покачала.
— А все ж таки?
— На Макария посмотри.
Варвара на патриарха взгляд бросила, поежилась… жуть как она есть, весь синий, язык высунут, на губах пена засохла…
— Такое людям не покажешь.
— То-то и оно… дураку понятно — отравили. Мигом шум поднимется… да и мало у меня яда. Считанные капли остались в перстне. Может, на одного человека хватит, а может, и того не хватит, к сожалению.
— А еще приказать привезти?
— Не получится. Это из Рома, там у них было целое семейство отравителей. В результате их просто перебили, а кольцо… оно долгий путь прошло. Секрет яда утрачен.
Кольцо подарил Любаве Рудольфус Истерман в знак истинной любви. Или… в надежде, что не выдержит государыня, да и оцарапает или мужа или пасынка.
Выдержала, потому как отлично понимала — первое подозрение, и не жить ей. За такое… кому выгодно? Царице?
Отравительница? Ведьма⁈
А ведь в ее случае… покамест не подозревают, она жива и в палатах. А как только заподозрят, да искать начнут… ведь найдут все, что не хотелось бы показывать.
Ой как хорошо найдут!
Так что Любава рисковать не стала, лежало кольцо, да и своего часа ждало. Дождалось.
А яда там и правда — чуточка. Хотя Макария отравить… риск был, конечно. Но ежели что, у Любавы и клинок был, только рисковать не хотелось. Не привыкла она сама убивать, чаще чужими руками справлялась.
— Что с ним делать-то теперь, Любушка?
— А что мы сделать можем? Федьку позови, да пусть этого… Михайлу возьмет с собой. Вытащат они тело, да и в Ладогу сбросят.
— А Михайлу потом… тоже?
Любава головой качнула.
— Нет. Пусть остается, пригодится еще. Вроде как Федору он верен, сыну свои люди понадобятся вскорости.
Варвара кивнула задумчиво.
— Хорошо, позову сейчас.
Вышла боярыня, Любава на Макария посмотрела, рядом с ним на колени опустилась. Обыскать покамест тело, вдруг на нем чего интересное обнаружат? Опять же, перстень снять пастырский, крест золотой, тяжелый, чего их в реку выбрасывать? Глупо сие… и надо Федьке сказать будет, чтобы раздели Макария, одежду на лоскуты порезали, да и в реку кинули. Мало ли голых стариков в реке выловить можно? Не опознают его никогда, да там и рыба постарается, и раки…
Страшно Любаве не было, брезгливо — тоже. Она боролась за свою будущую власть над Россой.
Навек Михайла запомнит эту ночь.
Мамочки, страшно-то как!
Сидишь ты у царевича, в карты с ним играешь, в игру новомодную, из Франконии привезенную, винцо попиваешь, жизни радуешься, а тут Варвара Раенская входит.
— Феденька, Мишенька, вы государыне царице надобны.
— Матушке? — Федор на дверь покосился недовольно. Михайла даже знал почему, Аксинья ждала его. Послушно ждала, сидела, Федор обещал ее плетью выпороть, когда уснет или не дождется… нет, не сочувствовал ей Михайла. Она чего хотела, то и получила, а что Федька к тому приложен… думать надо было. Зависть — она к добру не приводит, особенно зависть подлая и пакостная.