От кого она могла прижить нагулыша? Да хоть бы от кого… хоть и… от Истермана⁈
А ведь когда о том подумаешь, и складываться начинает. Потому Руди и рядом со свекровкой до последнего дня ее был, и к Федору он неровно дышал, и… когда их рядом поставить… нет, не похожи они! Руди — красавец, хоть парсуну рисуй, Федьку на огороде выставить от ворон можно, за версту его облетать будут. Не похожи они совсем внешне.
Но вот жесты какие-то, поворот головы… не доказательство?
Так и я не глава приказа Разбойного, мне они и не надобны. Мне бы мужа отстоять, Россе сгинуть не дать… замахнулась, дурища. А только что делать, когда больше и некому?
Когда в той черной жизни и бабушка умерла, и Божедар где-то сгинул, и рощи вырубили, и Верея, девочка бедная, из Беркутовых последней осталась, и я, дура, сама не поняла, как в жернова попала — хоть сейчас не подвести бы их!
Со дня на день ужалит, кинется гадюка, вижу я. Ладога вскрылась, ледоход прошел, враги к нам прийти могут со дня на день. Не по земле, а по воде — как прошлый раз. И порт прошлый раз горел… это было. Вроде как на бунт все списали, а только — бунт ли?
Или кто-то сначала поджег, а потом беспорядком и попользовался? Вроде как, склады сгорели, много товаров погибло, потом за то казна платила… нет, не всем. Помню, купец иноземный чуть не на коленях Федора умолял. Вроде как разорение его ждало — нет, не помиловали.
Даже виновных нашли в поджоге. Баяли, бунт начался, кто-то моментом воспользовался, счеты с конкурентом свел… нет, не вспомнить сейчас имен и названий.
Зато туда все внимание и ушло.
Государь?
Оно понятно, важно, кто на троне сидит, а только свои штаны к телу ближе. И когда ты без них остаться можешь из-за пожара — тоже.
Значит, в порту беспорядков ждать и сейчас можно?
Или нельзя?
Надобно и с бабушкой бы посоветоваться, и с Божедаром. И… ох, не оторвал бы мне муж голову, когда весь наш заговор вскроется. Мы хоть и для него стараемся, а только не понимают мужчины такого. Вроде ты их стараешься уберечь, а они все одно сердятся…
Боренька хоть и лучший мужчина в мире, а тоже прогневаться может…
Что ж.
Пусть гневается, лишь бы жив был! А я все снесу, столько уж стерпела, что самой вспомнить страшно… невольно рука поднялась, до волос дотронулась, да, там, на затылке, где схватил Федька несчастную Аксинью. До сих пор кожа ровно огнем была обожжена.
Меня он тоже так хватал.
И тащил, и больно было, и шла она, согнувшись, как я когда-то…
Не будет такого более!
Умереть лучше, а не допустить!
Или — его убить. Тоже дело… ежели случится так, что выиграет в этой смертельной игре Любава, убью я Федора. И Любаву тоже.
Попросту убью.
Рука невольно касается груди. И черный огонек отзывается острой искоркой. Он живой, он яростный и яркий, меня он греет, а кого-то другого и сжечь может. Насмерть.
Может, и я потом жить не буду. И не жалко.
Федор и Любава всяко жить не будут! Слово даю!
— Боренька, любимый мой, поговорить нам срочно надобно.
Когда государь страной правит, а не просто так трон просиживает, дел у него завсегда много. Ну да жене отказать и не подумал бы Борис.
Марине? Той еще мог бы, знал, что нет у нее важных да срочных дел. Но Устинье? И не отказывал, и впредь не откажет, не такова Устёнушка его, чтобы мужа попросту от важного отвлекать. Марина считала, что все вокруг нее крутиться должно, вот стоит она на пьедестале, а окружающий мир вокруг стелется.
Устя не такова. Для нее Борис на первом месте, его дела, потом уж ее, и коли попросила жена…
Борис махнул Пущину рукой.
— Боярин Егор, скажи, пусть подождут меня… сколько, Устёна?
— Мне все рассказать — пяти минут хватит. А тебе принять решение не ведаю, может, и часа мало будет, — Устя руками развела. — Не гневайся, любимый, не было у меня выбора.
Тут уж Борис и сомневаться не стал.
— Боярин, попроси всех на полчаса задержаться, когда не уложусь, на завтра перенесем.
Речь шла о постройке крепости на границе, а тут и фортификатор опытный потребен, и строители не из последних, и солдат послать бы надобно — тех строителей охранять…
Но когда Устя просит?
До покоев молчала Устинья, заговорила, только когда в спальню вошла.