- Я подумаю над этим, - произносит он и высвобождает свою руку из плена моих ладоней.
Протягивает ее к книжной полке, вытаскивает библию за корешок. Моя библия сильно отличается от Вериной, в ней нет ни закладок, ни пометок, и вообще она выглядит так будто я вовсе не открываю ее. Он сосредоточенно листает страницы. Они шелестят под его пальцами. Этот тихий шелест невозможно раздражает, заставляет сконцентрироваться и остолбенеть, чтобы не выдать своего нервного состояния. Отец кладет книгу на стол и тычет в текст узловатым пальцем, проводит им вдоль страницы. Слежу за движением его руки, но букв не вижу. Голова раскалывается на части, мелкие буквы сливаются в сплошные тонкие линии.
- Почитай и подумай над тем, что здесь написано, - он смотрит на меня скосив взгляд. Смотрит очень внимательно.
- Хорошо, - киваю я и дрожащими пальцами подтягиваю книгу ближе к себе.
- Подумай хорошо, Надя. Я очень надеюсь на то, что ты сделаешь правильные выводы.
Под скрип половиц провожаю отцовскую спину взглядом. Дверь затворяется, перевожу взгляд в книгу. Текст плывет и не читается, чувствую слабость во всем теле, головокружение. Перехватываюсь ладонями за стол, голова, резко ставшая жутко тяжелой клонится вперед…
- Надя! Надя! - слышу тихий испуганный голос Веры и легкую прижигающую боль, опаляющую щеки. С трудом размыкаю тяжелые веки. - Надя! Слава Богу! Я уже собиралась звать на помощь! - испуганно тараторит она, поддерживая мою голову. - Ты не сильно ударилась? - проводит ладонью по волосам, ощупывает пальцами мой затылок. - Ты так давно не теряла сознание. Неужели опять началось? - Вера смотрит на меня испугано. - Не молчи! - треплет меня за плечо. - Скажи, что-нибудь!
Молча рассматриваю ее лицо. И родинки… Ни у кого, кроме Веры в нашей семье нет родинок на лице. У меня их нет в принципе. Несколько еле заметных веснушек на носу и то настолько бледных, что заметить их можно только с очень близкого расстояния. Давид заметил. Ему нравятся мои веснушки.
- Я позову маму! - спохватывается Вера и собирается подняться с пола.
- Не надо, - опираюсь на ладонь и пытаюсь подняться. Теперь тело ватное, я фактически его не чувствую.
- Неужели опять начинается? - причитает Вера.
- Ничего не начинается. Я просто перенервничала и ничего не ела сегодня, - поднимаюсь на ноги. Меня слегка пошатывает.
- Я все равно маме скажу.
- Нет! Не вздумай ничего говорить! - ловлю ее за ладонь, в глаза бросается яркий контраст между моей белой рукой и ее смуглой.
Она смотрит на меня вопросительно, словно догадывается, о чем я думаю.
- Тебе снова плохо? - шепчет она, подхватывая меня под локоть.
- Нет, все нормально. Не обращай внимания, - ухожу на кровать. Сажусь на нее, подтянув колени к груди, опираюсь спиной на прохладную стену. - Не говори никому.
- Хорошо, - шепчет Вера и садится напротив меня на свою постель.
Обмороки, о которых вспомнила сестра давно закончились. Я не знаю, как назвать сейчас свои проделки пяти-шести летней давности. Может детской шалостью, может хитростью, но я не балуюсь ничем подобным последние годы. Странно, что она вообще об этом вспомнила. Лет в тринадцать, как раз в период прихода первых женских дней, я нашла способ, как избавить себя от работы по двору и по дому на некоторое время. Мои жалобы на плохое самочувствие не сильно трогали маму, она утверждала, что ничего страшного в этом нет, нужно всего лишь потерпеть пару дней. И я стала терять сознание. Это оказалось так просто и действенно, что на некоторое время я даже вошла во вкус. Ровно до тех пор, пока мама не вознамерилась показать меня врачу. Я хорошо помню скандал, который произошел тогда в доме. Обычно мама не перечит отцу. Но в тот раз, она даже повысила голос. В нашей семье не принято посещать больницу без острой необходимости. Даже всех детей, за исключением последних близнецов, мама родила дома при помощи платной акушерки, которая и заставила отца вызвать скорую в последние роды.
Обследовали меня не долго. Помню, что мы ездили в город раза четыре. Сдавали какие-то анализы, а еще мне проверяли голову специальным прибором и делали УЗИ. Мне прописали, какие-то лекарства, которые я не пила. Я закапывала таблетки в цветнике, потом начала смывать в унитаз. Я была ребенком, но мне каким-то чудом удалось сохранить свою ложь в тайне. Не помню, чтобы меня мучили угрызения совести. Для правдоподобности я даже изобразила пару раз слабость и головокружение во время месячных, чтобы никто не догадался, о том, что я лгала.