— Счастливчик, родился в рубашке. Однако... — замолкает на слове и косо смотрит на меня. Его взгляд мне не понравился. — ... возможно останется прикованным к постели, но жив.
Понятно. Слова предназначались лично мне.
— Главное... главное, жив.
— Сначала все вы так говорите, а потом... — морально издевается медик.
— Хватит, Олег. То, что от тебя ушла женщина, не дает тебе права обвинять девушку, — прерывает колкие слова медика мужчина за моей спиной. Плюс один к ауре.
Глава 30
— Доктор, каковы шансы, что Александр полностью выздоровеет и сможет ходить? — взволнованно сжимая в руках телефон, спрашиваю я.
Наступает довольно напряженный момент.
Я тоже оказалась на больничной койке. Под капельницей, уколами и витаминами. Слабость подкосила, а когда медицинский персонал узнал о том, что я несколько дней назад вышла из затяжной комы... Меня отчитали, как маленького неопытного ребенка. Хорошо, что в Италии медицинский персонал говорит на английском языке. На итальянском языке было бы страшно слушать их ругань.
— Поврежден грудной отдел позвоночника, многочисленные переломы и трещины. Достаточно тревожные травмы, но не неизлечимые. В наше время — не приговор, чтобы всю жизнь лежать прикованным к постели, — говорит врач и подходит ко мне. Садится в кресло и проверяет состояние капельницы. — Вам нужно набраться сил и терпения. Реабилитация займет много времени.
— Да, я понимаю, доктор, — киваю в ответ, а сама понимаю — дела плохи. Довольно несвоевременно постучало в наши двери несчастье.
Нам нужно искать дочь, но планы летят в тар-тарары. Не зря говорят, что если хочешь рассмешить Бога, то расскажи ему о своих планах. Так и здесь. Александр выходит из игры на неопределенный срок, то есть не менее чем на год. Спина — вещь довольно хрупкая, а лечение тянется медленно и не факт, что удачное.
Когда еще мой папа был жив, то хорошо помню, как мучился с проклятой спиной. Жить не давала, долго мог лежать и ничего от боли не помогало. Вырезали грыжи, а они снова, как грибы после дождя, вылезали. Врачи разводили руками, мол, лечения, как такового, нет. Только поддерживать стабильное состояние. Прежде всего отец боялся, что в один прекрасный день просто не сможет встать с постели. Как потом оказалось, боялся он не того...
Убил отца с мамой пьяный несовершеннолетний сын мэра города. Тяжелые были времена. Страшные и неприятные. Потому что после похорон, которые и так ударили по психике нашей с сестрой, мы еще и получали угрозы от отца преступника. До последнего защищал малолетнего подонка и все-таки победил. То есть родительские деньги красиво улеглись в карманах судьи, прокурора и так далее по списку. Мы же остались без родителей и с осознанием безнаказанности за убийство самых родных. Еще долго после суда бились окна в доме. Полиция только пожимала плечами и слегка намекала, где выход.
Давно я не вспоминала прошлое.
Нужно поставить Александра как можно быстрее на ноги. Он мой живой щит от Дениса и других подонков, которые намерены меня или новоявленную дочь использовать в своих темных замыслах. А таких людей, хоть попкой жуй.
— Доктор, он до сих пор не пришел в себя? — спрашиваю я, когда мужчина лет сорока перекрывает капельницу и вытаскивает иглу из катетера.
— Нет, пока организм находится в стрессе, пациент не придет в сознание. К тому же пострадала голова, не так сильно, как спина, но...
Мгновенно открывается дверь в палату и вбегает испуганная медсестра. Что-то нервно лепечет не по-нашему. Врач хмурит брови и поворачивается ко мне.
— Пойдемте, ваш герой проснулся и буянит, — с этими словами мужчина передает халат и улыбается. — Вас ищет.
***
Прикованный к постели, Александр оставался собой. Все должно быть так, как он считает верным. Молодая медсестра подвезла ко мне тележку и помогла сесть. В этот момент, в мои двадцать один год, я готова провалиться сквозь землю от стыда. Мне нужно пахать огород, а я еду на двух колесах. Черт возьми!
Но все мои жалобы и недовольство ситуацией умолкли в тот самый момент, когда я увидела лежащего, исхудавшего Лекса. В его глазах читаю ни с чем не сравнимый страх и бессилие перед болезнью. Впервые мужчину стало по-человечески жалко.