И тут всё произошло за секунду. Изабелла резко вывернулась. Ловко. Молниеносно. Схватила нож прямо у него из руки, развернулась и, направила на Демиана.
— Брось, ты ведь понимаешь, что это глупая затея, — сказал брат.
И тогда она, не колеблясь, поднесла лезвие к своему горлу. Лёгкий нажим — и на коже появилась тонкая красная полоска.
— Я лучше сама себе перережу горло, чем позволю ублюдку из Каморры меня трогать, — произнесла она спокойно, с ледяной яростью в голосе.
Демиан был зол, но я знал, что дело не в том, что она посмела угрожать ему ножом и оскорбила. Его вывело из себя то, что она причинила вред себе. Он мог это отрицать, но было очевидно: он испытывал к ней чувства.
Все замерли. В комнате стояла такая тишина, что, казалось, даже техника затаила дыхание. Изабелла стояла с ножом у горла, и даже отец впервые за долгое время выглядел неуверенно. На экране — полное оцепенение. Никто не ожидал этого. Даже её семья.
И я впервые за всё время увидел в глазах Габриэля не сталь, а страх. Настоящий, человеческий страх за племянницу. Алессио, сжав зубы, наклонился вперёд и сдавленно сказал:
— Изабелла… не совершай глупостей.
Он пытался говорить спокойно, но его голос дрогнул.
Я перевёл взгляд на Габриэллу. Она не двигалась. Но в её глазах стояли слёзы. И когда она прошептала: «Пожалуйста… не надо. Не делай этого», — я почувствовал, как внутри что-то оборвалось.
Я не думал. Просто крепче прижал её к себе. Не чтобы удержать или подчинить. А чтобы дать опору. Чтобы она не рухнула, не сломалась. Потому что в этот момент она держалась только на этом — на боли, на страхе… и на любви к сестре.
Я чувствовал, как её дыхание сбилось, как плечи дрожат. Казалось, ещё немного — и она потеряет сознание от шока. А Изабелла… Она всё ещё держала нож. Но я видел, как в её глазах шла борьба. Она не боялась умереть. Но она боялась оставить свою сестру. Бросить её одну в этом аду.
И когда она перевела взгляд на Габриэллу, Демиан, воспользовавшись моментом, резко выхватил у неё нож и прижал к себе, зажав руки. Он действовал быстро, чётко, почти автоматически. Но я знал брата. Я знал, что он не хотел этого. Он просто не мог позволить ей сделать то, на что она была готова.
Но потом…Отец подошёл. Быстро, без предупреждения и с силой ударил Изабеллу по лицу. Её голова дёрнулась в сторону, тело обмякло, и она потеряла сознание прямо в руках Демиана.
— ТЫ ЖАЛКИЙ КУСОК ДЕРЬМА! — выкрикнул Баттиста с экрана, вскакивая со своего места, но в этот момент Антонио нажал на кнопку и завершил звонок.
Я стоял, всё ещё держа Габриэллу, и в голове гудело только одно: «Баттиста прав. На все сто процентов. Отец — жалкий кусок дерьма».
Но всё произошло так быстро, что никто не успел среагировать. Потому что, если бы отец медлил хоть секунду, я уверен — Демиан бы не позволил ему это сделать. Он бы встал между ними. Он бы… он бы поступил правильно.
Я видел, как в глазах брата вспыхнула ярость. Настоящая, хищная. Он был готов броситься в бой. Готов убить отца. Готов нарушить все правила. Но вместо этого — он просто продолжал держать Изабеллу, не давая ей упасть на пол. Бережно. Почти нежно. А я… я почувствовал, как Габриэлла дёрнулась. Она хотела что-то сказать. Что-то выкрикнуть. Но я среагировал быстрее. Одной рукой я продолжал удерживать её, а второй — крепко закрыл ей рот, повернувшись спиной к отцу, пытаясь защитить.
— Тихо, — прошептал я ей на ухо. — Всё будет в порядке. Сейчас — не время. Пожалуйста.
Она не сопротивлялась. Только дрожала. И я держал её крепко, потому что знал — если отпущу, рухнет всё. И она. И я. И, возможно, весь этот чёртов дом.
Через мгновенье отец резко и раздражённо сказал:
— Сворачивайте всё. Мне нужно с вами поговорить.
И, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел, как будто только что не ударил девушку, как будто только что не разрушил всё до основания.
Я не ответил. Не двинулся. Только продолжал стоять, всё ещё обнимая Габриэллу, стараясь удержать её от того, чтобы она не сорвалась. Её дыхание было сбивчивым, плечи дрожали, и я чувствовал, как её напряжение медленно сменяется чем-то другим — болью. Настоящей, тихой, выматывающей.
Я почувствовал, как по моей руке потекло что-то тёплое. Медленно, почти незаметно. Слёзы. Она просто стояла, уткнувшись в меня, и молча плакала. И это было хуже, чем если бы она кричала, била меня кулаками, проклинала. Потому что её молчание было криком. И я ничего не мог с этим сделать.