А в Таранто мы всей семьёй ели мороженое на набережной, когда вдруг налетел порыв ветра и сдул шляпу Марси прямо в воду. Не раздумывая ни секунды, Габриэль бросился за ней, словно герой из старого фильма. Шляпу он, конечно, спас, но сам выбрался на берег насквозь мокрый — и тётя, сдерживая смех, тут же назвала его «мокрой курицей».
Я рассмеялась, вспомнив, как Алессио и Иза всегда старались держаться в стороне от всех этих безумств, но в итоге всё равно оказывались в эпицентре. Как тогда, в Портофино, Баттиста с Даниэлем решили разыграть Алессио и подменили ему крем для загара на крем для депиляции — и в итоге весь вечер кузен ходил с идеально гладкими ногами, как у балерины. Мы смеялись до слёз, а он клялся, что отомстит каждому из нас. До сих пор не отомстил, кстати. А в Чинкве-Терре, когда чайка украла у меня бутерброд прямо из рук, я полчаса спорила с администратором, требуя компенсацию "за моральный ущерб", а Иза пыталась меня оттуда увести, в итоге случайно врезалась в официанта и он уронил поднос с напитками прямо на нас.
Эти воспоминания были как глоток свежего воздуха. Простые, тёплые, настоящие. Они казались бесконечными. И я так надеялась, что этим летом всё будет так же.
Я почувствовала лёгкую дремоту и прикрыла глаза, позволив себе ещё немного побыть в этих мыслях. Но звук открывающейся двери прогнал сон. Я резко приподнялась и посмотрела на сестру.
Она выглядела подавленной. Это сразу вызвало тревогу. Изу мало что могло выбить из равновесия — она всегда умела держать лицо. Это из-за разговора с отцом? Но что он мог сказать, чтобы довести её до слёз? Моё сердце пропустило удар от дурного предчувствия. Не проронив ни слова, Иза села рядом.
Я коснулась ее плеча.
— Что случилось? Ты как будто сейчас расплачешься, — обеспокоенно спросила я. — Что сказал папа?
— Отец хочет отдать меня за старшего сына Дона Униты, — всхлипнув, произнесла она. — Пока решение не принято, они с дядей дают право самой выбрать.
Какого черта?
— Замуж? Почему так внезапно? Они долго не упоминали замужество, если есть право выбора — откажись. Я уверена, они поддержат твое решение.
Иза посмотрела на меня, в ее глазах отражалась борьба между долгом и личными желаниями. Я видела, как ей тяжело принять это решение, и это причиняло боль.
— Я знаю, что ты переживаешь, — сказала я мягче, — но ты имеешь право на собственное счастье. Неужели ты готова пожертвовать будущей жизнью ради клана?
Она вздохнула, и я заметила, как её плечи немного опустились, будто она старалась сбросить с себя тяжесть, которую несла.
— Я все понимаю, Габи, — ответила она, — но в нашем мире личные желания становятся второстепенными. Я могу стать связующим звеном между кланами, а это значит, что смогу защитить близких. Это то, что действительно важно.
Неужели папа заставил её поверить в эту альтруистическую хрень?
— Но это не должно быть единственным выбором, — возразила я, стараясь донести до неё свою мысль. — Ты заслуживаешь любви и уважения, а не просто союз ради мира. Я понимаю, что это непросто, — начала я снова. — Но ты можешь выбрать другой путь. Мы найдем способ. Что, если поговорим с папой? Он поймет…
— Нет, Габи, — прервала она меня, её голос стал твердым. — Я уже всё взвесила.
Но я не могла смириться с её словами. В моих глазах Иза всегда была свободной и независимой, и этот выбор казался противоестественным. Я почувствовала, что мои слова не доходят до неё. В глазах сестры отражалась решимость, но в то же время и страдание.
— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Я не могу представить, как ты будешь жить с чужим человеком, — прошептала я.
Иза подняла голову и посмотрела мне в глаза.
— Я постараюсь, — произнесла она с нежной улыбкой, хотя её голос дрожал.
Я молчала, не зная, что сказать. В этот момент я поняла, что мои слова не могут изменить её судьбу. Всегда будет то, что превышает желания и мечты. А для Изы, похоже, сейчас наступил тот момент, когда она должна была смириться с тем, что судьба приготовила для неё.