Стоило отодвинуть бархатную штору, как сквозь ставню в комнату пробился луч света. Жан понял, что наступил рассвет. Шторм утихал.
Венёр открыл ставню, и бледный свет упал на большой портрет Жюстиньена, который висел на стене. У портрета оказались голубые глаза, в то время как у старого маркиза они были коричневыми с зелеными вкраплениями – глаза цвета подлеска. Он взял со стола очки, поправил их на носу и пошел нагреть воду для кофе. Мир вокруг Жана Вердье обладал той нереальностью, которую бессонная ночь придает утру.
– Как вам удалось занять место Жюстиньена? – спросил он. – Жандрон, по крайней мере, должен был догадаться.
Венёр расправил затекшие плечи.
– К тому времени, когда я вернулся в Порт-Ройал, всё изменилось. Англичане силой и жестокостью очистили свою часть Акадии от потомков французов. Это было Великое Потрясение, и среди этого хаоса мой случай не привлек особого внимания. Когда я вернулся в Бретань, большинство людей, кажется, почувствовали облегчение от того, что у них появился преемник моего отца, особенно учитывая, что я оказался гораздо менее развратным, чем он.
При этом упоминании о разврате Жан Вердье внезапно оживился:
– Вы должны рассказать правду! – воскликнул он. – Вы невиновны в том, в чем вас обвиняет Революционный трибунал. С тех пор как вы стали маркизом де О-Морт, вы несли только добро окружающим. Если судьи узнают, что вы не дворянин…
– Нет-нет, я виноват, – перебил Венёр, высыпая кофейный порошок в кипящую воду. – То, что я делал… помогал ремонтировать крышу, давал еду беднякам… я делал потому, что мог себе это позволить, и для меня это было легко. И своими добрыми делами, как говорят священники, только отсрочил бунт здесь, в меру своих возможностей. Я помог несправедливой системе просуществовать немного дольше, одновременно отведя себе хорошую роль. Благотворительность – это не справедливость, и я заслуживаю осуждения. Если только быть честным с самим собой. Потому что я верю в Революцию.
Жан Вердье снова растерялся.
– Но… вы вчера вечером говорили… что я не смогу отправить вас в Нант… Но как?..
Не торопясь, Венёр налил две чашки кофе и протянул одну молодому лейтенанту. Затем прислонился к стене и с удовольствием сделал глоток. На улице кричала чайка.
– Почти сорок лет назад в Ньюфаундленде я не должен был стрелять в Пенитанс, – спокойно признался он. – Мы заключили договор о поддержке друг друга. – Он сделал еще глоток и продолжил: – Но Пенни… Мари питала к Пенни особую привязанность и считала ее почти своей дочерью.
– Мари мертва, – здраво заметил Жан. – Конечно, если ваша история в этой части правдива.
– Это все правда, – заверил его ботаник. – Вендиго вырвал горло Мари, и я сам прикрыл ее труп травой и мхом. Хотя не думаю, что это помешает ей вернуться.
– Вы хотите, чтобы она вернулась, – с удивлением догадался Жан. – Даже если это означает ваш конец.
Намек на улыбку скользнул по измученным губам старика:
– Мне бы хотелось увидеть ее еще раз, – признался он без тени смущения. – Я не знаю, было ли это… любовью… то, что нас связывало. Без сомнения, я был для нее более удобным, чем кто-либо еще, и отчасти привлекал ее. Но для меня с тех пор ни одна женщина не сравнится с ней. Если и есть кто-то, кого я хотел бы видеть рядом в момент ухода из этого мира, то это определенно она.
Как будто кто-то только и ждал этого заявления, несколькими этажами ниже раздался глухой стук в толстую дубовую дверь, входную дверь башни. Венёр поднял голову, и на его лице отразилась эмоция, похожая то ли на нежность, то ли на надежду.
– Это невозможно, – возразил офицер «синих». – Прилив все еще высок, а рифы…
– Моя смерть идет издалека, – напомнил старик. – Это дальше, чем этот берег и чем наше настоящее.
Нервным жестом он поставил фарфоровую чашку на стол рядом с лабрадоритом, камнем из Ньюфаундленда, с сине-зелеными отблесками северного озера. Кончиками пальцев поправил очки и вышел из кабинета, прежде чем Жан успел его остановить. Он спустился по старой лестнице с поразительной скоростью, молодой офицер следовал за ним по пятам. И едва Венёр остановился на ступеньках первого этажа, как дверь внизу широко распахнулась. Старик застыл на месте. Молодой человек также замер, сдерживая дыхание. Луч солнечного света снаружи рассек облака. В дверном проеме против света показался темный силуэт женщины в треуголке и мужской куртке. Лицо ее было окутано тьмой, а на плече лежала коса, сплетенная из густых седых волос.