«Простоватая» в выражениях и «ограниченная» в средствах девушка снова засунула в уши пробки и стала самым преданным фанатом чужого творчества, параллельно проверяя документы и делая пометки в блокноте о наличии документов.
В дверь отчетливо и громко постучали. Я притаилась, пытаясь заткнуть рот певцу. Постучали еще раз, а потом голос, не терпящий пререканий и возражений, заявил: «Откройте, полиция!»
Пока я экстренно соображала, кто у меня дома — домашний любимец в виде коня или все-таки мужик, мне стуком как бы намекали, что не мешало бы проявить уважение к закону. Быстро порывшись в шкафу, я достала старый, страшный, испачканный краской мужской плащ, на который не позарились ни родственники гада ползучего, ни моль. Прямо вижу, как моль брезгливо смотрит на «первопроходца», который покусился на этот шедевр малярного искусства. «Фи!» — морщится моль-гурман, глядя на голодного собрата, решившего перекусить по-быстрому.
— Сидеть! — скомандовала я, толкая коня к ноутбуку и воровато оглядываясь. — Положил руки сюда! Да садись уже! Иначе сядем все! Молча делай то, что я говорю!
Нижняя часть кентавра опустилась на пол. Я накинула на него плащ, подгребла под него хвост, сбегала за покрывалом и прикрыла копыта.
— Молча!!! — предупредила я певца, погрозив ему пальцем. — Если пикнешь — тут же какнешь! Ты меня понял?
Расправив плечи, прокашлявшись, я открыла дверь, глядя на усталого участкового, за спиной которого маячили бабушки во главе с Матвевной, которая куталась в самодельный халат и подслеповато щурилась в мою сторону.
— Мужика мучает, — закивала Матвевна, глядя на меня с презрением гуманиста. — Кричит, бедный. Совсем худо ему. Весь день кричал. А потом притих… У меня бессонница. К доктору вчера ходила. Таблетки прописал. Хорошие. Дорогие. Я вот думаю, что зашибла его небось насмерть. Но таблетки хорошие. Импортные. Но дорогие, зараза! Так я в социальную аптеку, а их тама нет! Говорят, что…
— Обязан отреагировать, — вздохнул участковый, закатывая глаза к лампочке на потолке, вокруг которой кучковалась разнокалиберная моль. — Следую букве закона.
Судя по его вымученному лицу, буквы закона сейчас складываются в слово на стене, которое заслонила собой соседка снизу, крайне заинтересованная наличием или отсутствием у меня личной жизни.
— Гражданочка, вы проживаете одна или с кем-то? — достал бумажку и ручку представитель порядка. Я, как представитель местного хаоса, слегка засмущалась, пока соседи навострили локаторы в сторону свежих подробностей моей личной жизни.
— Проживаю одна, — ответила я, заслоняя вид квартиры дверью и улыбаясь.
— Гости часто бывают? — подозрительно сощурился участковый, на которого наседали любопытствующие.
— Ну… — я закатила глаза, изображая святую невинность. — Иногда бывают… Редко… Вообще-то я не очень гостеприимна!
— Да что ты рассказываешь! — в меня ткнулся костлявый палец Матвевны. — Водит к себе всяких алкашей! Гульбенят до полуночи! Постоянно мужики у нее! И ведь ни один не задержался!
На меня посмотрели такими взглядами, словно мы тут изо всех сил боремся за звание дома высокой культуры, а я всячески тяну команду назад своим аморальным поведением.
— Послушайте, — холодно произнесла я, глядя на соседей. — Мне тридцать лет. У меня есть право на личную жизнь. И вас, господа, она не должна касаться никоим образом! Разговор окончен!
— Постойте, гражданочка, — участковый схватил дверь, которую я пыталась закрыть. — Должен проверить помещение по поступившим жалобам. Процедура такая.
Гости ломанулись в квартиру так, словно я стояла с табличкой «Провожу экскурсию по местным достопримечательностям».
— Граждане! Вхожу только я и двое понятых! — заявил участковый, потрясая бумажкой перед моим носом. Никогда не видела, чтобы соседи чуть ли не подрались за право быть понятыми! В итоге победила Матвевна, триумфально выступая вперед, и соседка снизу Зинаида Павловна.
Я открыла дверь, тяжело вздыхая. Эстафета по тяжелым вздохам тут же перешла к соседям. «Ба-а-атюшки!» — охнула Матвевна, разглядывая мою квартиру.