— Ну принеси воды, — заныла я, вспоминая детство. — Я себя очень плохо чувствую. — Нет, а почему ему можно болеть, а мне нельзя?
Ипохондриэль, который так и не Умриэль, развернулся и ушел. Я замерла в предвкушении. Прошла минута, две, три… Я начала волноваться. На кухне было тихо, поэтому я, охая так, что мне пенсию должны выдать вне очереди, поплелась на кухню. На стульчике сидел обиженный эльф, разглядывая узоры на моем любимом блокноте.
— Ты встала? — спросил он, глядя на меня. — Как ты себя чувствуешь?
Я скукожилась так, что даже капитан Очевидность достал свою подзорную трубу и вынес вердикт, что мне осталось всего ничего…
— Видишь, я спросил, как ты себя чувствуешь, — вздохнул Ипохондриэль, водя пальцем по узору. — А ты меня тогда не спросила…
Заботливый ты мой! Перед тем как доверить тебе хомячка, я бы на всякий случай с ним попрощалась и прикинула, есть ли у меня красивая коробочка.
— И я обиделся, — надулся эльф, складывая руки на груди.
Меня подмывало найти электронную визитку похоронного агентства. Есть у меня предчувствие, что, когда будет играть музыка, ее услышу только я, скорбно вытирая платочком уголки глаз. Отмучил и отмучился.
— А теперь слушай сюда внимательно! — продемонстрировала чудеса исцеления я, беря его за кончик острого уха. — Если у меня встанет выбор между тобой и котом, то, поверь мне, котишка тебя вздует примерно с таким же счетом, с которым клуб легионеров сыграл бы с запасным составом молодежной сборной завода «Химпроммаш».
— Больно! — вздохнул Ипохондриэль. — Женщина должна любить мужчину, заботиться о нем…
— Мужчину, а не тебя! — рявкнула я прямо ему в ухо. — Мужчину!
Потом мне стало стыдно, я отпустила покрасневшее эльфийское ухо и миролюбиво заметила:
— Ты подрасти немного, согласна подождать.
Правда, уточнять, где именно я буду ждать, мне не хотелось.
Эльф дулся, бросая на меня взгляды, преисполненные обиды и разочарования. Он даже заявил, что с этого момента со мной не разговаривает. Причем сделал это раз двадцать, торжественно, словно давал клятву, приносил присягу и просил руки. Стоило мне только забыть о том, что со мной не разговаривают, молча занимаясь обдиранием старых обоев в коридоре и разведением клея, как мне тут же напоминали о безмерной обиде, утверждая, что будут обижаться на меня еще лет сто. Я понимала, что столько не проживу, но мысль о том, что где-то в эльфийском лесу у меня будут круглосуточные поминки незлым, тихим словом, меня как-то утешала.
— Помочь не хочешь? — поинтересовалась я, критически глядя на ободранную стену.
— Что-то я себя плохо чувствую, — внезапно поменялся в лице Ипохондриэль. — Голова болит… И я на тебя обижен! И с тобой не разговариваю!
— Ха, — вздохнула я, глядя на часы на телефоне, которые показывали без десяти шесть. — Ну что ж… Давай прощаться, неразговорчивый мой.
— Что значит прощаться? — перепугался эльф, забегав глазами. — То есть… Я тебе не понравился?
Хм… Как бы так помягче сказать? Если я вдруг захочу побыть в шкуре матери Терезы, посвятить свою жизнь уходу за страдальцем, научусь бегать с травяной котлетой наперевес, вооружившись терпением, лаской и нежностью, то тогда да, вполне сойдешь.
— То есть не понравился? — глаза Ипохондриэля округлились. Он занервничал и упал передо мной на колени, облизывая пересохшие губы. — Только не обратно… Я прошу тебя… Только не обратно… Там меня не любят… Там меня бьют…
— Мало бьют, — заметила я, понимая, что после лекции про ГМО бить будут аккуратней, но сильнее. А то мало, вдруг переусердствуют ненароком и Умриэль станет солнцеедом? Питаемся солнышком, размножаемся почкованием. Где-то в голове звенела детская задорная песенка: «По почкам, по почкам бьем больно нарочно, в почку — бух! Свет потух!»
— Эй! Демон! Я заключал договор! Ты обещал мне невесту, которая меня полюбит! Ты где? Ты ведь обещал? — рыдал ушастый друг, медленно тая в воздухе. Я принюхалась. Нет, гуманизмом в моей квартире больше не пахнет.
Я молча взяла обои, отмерила и стала резать, прикидывая, как обрадуется хозяин новому ремонту. Пока в мечтах появлялся евроремонт, первая полоса медленно отлипала от стены, собираясь гармошкой. Липкие от клея руки никак не хотели отлипать от одуванчиков. Хотелось сесть на стульчик и завыть от отчаяния, но я обессиленно сползла по стене, швыряя кисточку в отлипшие обои. Я утешала себя тем, что это просто стены неровные, проектировщики косоглазые, строители криворукие, а я — молодец! Я хотя бы пыталась!