— Я думаю, Казимир Болеславович, думаю… но и вы тоже подумайте о моем проценте. Скажем, тридцать?
— Полубесов, не зарывайся! — Пауцкий хмыкнул от такой наглости. — Тридцать процентов за два слова?
— Но вам же очень срочно! — заныл Вадик. — Вы ведь наверняка этот клавесин чуть не даром огребли!
— А это не твое дело! Ну, так и быть — пять процентов я тебе заплачу, хотя ты и этого не стоишь!
— Как можно, Казимир Болеславович! — В голосе Вадика зазвучала искренняя обида. — Да я за пять процентов с вами бы и здороваться не стал!
— Ты за пять процентов с уссурийской тигрицей за лапу поздороваешься! Ладно, уговорил — пусть будет десять. Мне действительно очень срочно нужно его продать.
— Ну, десять не десять, а на двадцать я, пожалуй, соглашусь! Чувствую по голосу, что вы тоже согласны?
— Возьми себя в руки, Полубесов!
— Ну ладно, пусть будет пятнадцать, но это — только из уважения к вам!
— Черт с тобой, пей мою кровь! Двенадцать с половиной — и ни копейкой больше!
— Записывайте, — голос Полубесова стал спокойным и деловым. — Знаете, в Николаевском театре новый директор? Очень, между прочим, богатый человек. Так вот, он для своего музея покупает подобные вещи… платит хорошо, а самое главное — быстро.
Новый директор театра и впрямь оказался человеком решительным, практичным и скорым на действия. Самое же главное — он ни с кем не должен был свои решения согласовывать и утверждать.
Через полчаса Пауцкий уже обо всем с ним договорился, а через час ладный микроавтобус с логотипом театра подкатил к его магазину, и двое крепких ребят вынесли клавесин покойной Амалии Антоновны.
Старыгин вошел в служебный подъезд Эрмитажа, миновал вахту, поздоровавшись со знакомым охранником, но пошел не налево, к лестнице, ведущей на второй этаж, где среди прочих служебных помещений располагался и его рабочий кабинет, а направо, в так называемый директорский коридор.
Здесь было тихо и малолюдно, пол устилала зеленая ковровая дорожка, у стен стояли антикварные стулья и диваны из дворцовой коллекции, а массивные двери кабинетов украшали солидные медные таблички с именами и званиями руководителей одного из величайших музеев мира — заместителей директора и начальников основных отделов.
Старыгин миновал несколько кабинетов и остановился возле двери, на которой красовалась табличка: «Александр Антуанович Габсбург-Зеленовский».
Должность Александра Антуановича указана не была. Все заинтересованные лица и без того знали, что он является одним из заместителей директора музея, но вот функции, им исполняемые, были настолько многочисленными, туманными и неопределенными, что уместить их все на небольшой табличке не представлялось возможным. Для простого перечня понадобилась бы огромная плита, размерами не уступающая знаменитому розеттскому камню.
Одно было всем достоверно известно: Габсбург-Зеленовский лучше всех в Эрмитаже, а может быть, и во всей стране разбирался в вопросах геральдики.
Старыгин постучал в дверь.
— Антрэ! — донеслось из кабинета. — Входите!
Дмитрий Алексеевич толкнул дверь и вошел.
Ему прежде случалось бывать в кабинете Габсбург-Зеленовского, поэтому он не слишком удивился представшей его глазам картине.
Кабинет знаменитого геральдиста представлял собой узкое, как рукав пальто, помещение, с единственным окном, выходящим на Неву. Все стены этого помещения были увешаны рыцарскими щитами и разнообразными гербами. В свободные места кое-как были втиснуты шлемы с забралами и без них, а также мечи, копья и другие образцы средневекового холодного оружия. Кое-что из рыцарского арсенала было свалено на письменном столе и даже прямо на полу. Размещенным здесь оружием можно было бы оснастить целую средневековую армию или отряд крестоносцев, отправляющийся на завоевание Святой земли.
Сам хозяин кабинета, маленький, тщедушный и удивительно подвижный человечек, едва просматривался за своим обширным столом. На голове его красовался бархатный берет с пером.
— Дмитрий Алексеевич, батенька! — Габсбург-Зеленовский вскочил, выбежал из-за стола и бросился навстречу гостю. — Чем могу быть полезен? Читал, читал про ваши похождения!
— Здравствуйте, Александр… Антуанович… — пролепетал Старыгин, удивленный таким бурным приемом. — Я к вам, собственно, с одним маленьким вопросом…
— Всегда рад! — выпалил хозяин кабинета и потянулся к Старыгину для рукопожатия. Дмитрий Алексеевич вскрикнул от боли — на руках у Габсбурга были железные рыцарские перчатки.