Государю Александру Павловичу чрезвычайно не везло с детьми.
Обе его дочери от государыни Елизаветы Алексеевны умерли еще в младенчестве, так же, как и первая дочь от Марии Антоновны. Вторая дочь от фаворитки, Софья, выжила, но часто хворала, особенно слаба была грудью. В этом своем последнем и единственном ребенке государь души не чаял.
Впрочем, Мария Антоновна обладала нравом чересчур живым и легким, за ней вечно увивались молодые флигель-адъютанты, и злые языки поговаривали, что насчет своего отцовства Александр Первый Благословенный обманывается.
К вольнодумной молодежи подошел хозяин, Дмитрий Львович Нарышкин. Одет он был по моде давно прошедших времен — в пудреном парике, в башмаках с высокими красными каблуками — и походил на знатного екатерининского вельможу. О нем говорили, что исполняет он две наиважнейшие должности: обер-гофмейстера и «великого магистра ордена рогоносцев».
— Слышали ли вы, государи мои, какая удивительная новость в Казанском университете произошла? — проговорил Дмитрий Львович своим низким, рокочущим, барственным голосом. — По повелению Святейшего синода все трупы и скелеты из тамошнего анатомического кабинета, отслужив по ним панихиду, по полному православному чину похоронили на кладбище!
Молодой князь Валерьян Михайлович Голицын, племянник обер-прокурора Синода, хотел было что-то ответить, но тут в зале появилась хозяйка, Мария Антоновна, и все поневоле замолчали.
Умела Мария Антоновна так появиться, чтобы сразу утихали все разговоры и сосредотачивались на ней все взгляды.
Лет-то уж ей более сорока, но хороша она и пленительна, как в юности, и величественна, как настоящая античная богиня. И одета, как греческая богиня или как античное изваяние: простое белое платье с прямыми скульптурными складками, почти без украшений. Только на голове венок из простых полевых цветов, да на плече — старинная камея, подаренная императрицей Жозефиной.
Глубокие темные глаза, воспетые стариком Державиным, волосы, вьющиеся свободными волнами, томно опущенные ресницы — Мария Антоновна походила сейчас на свой знаменитый портрет кисти Боровиковского.
Рядом с ней шел молодой граф Андрей Шувалов, красивый и вкрадчивый юноша, многообещающий дипломат, жених ее дочери Софьи. Марья Антоновна переглядывалась с графом с каким-то особенным значением.
Разговоры в зале на мгновение затихли, и в этот как нельзя более подходящий момент объявили о начале концерта, назначенного на сегодняшний вечер.
Заезжий музыкант, итальянский граф Карло Висконти, вышел на середину комнаты, поднял скрипку и заиграл, откинув назад темные длинные волосы.
Старинный инструмент звучал отменно, и итальянский музыкант превзошел самого себя. Он играл Моцарта и Баха с таким искусством, что чувствительный хозяин дома прослезился, весьма изящно промокнув глаза кружевным платком.
— Вот завел волынку, — проговорил Иван Андреевич Крылов, приметив поблизости старого князя Нелединского. — Не знаю уж, как до ужина дотерпеть! Ты, князенька, не слышал, что подавать-то будут? Хорошо бы жареного гуся с груздями!
— Нехорошо, Иван Андреевич, гуся, — отозвался князь. — Великий пост все же…
— У меня, грешного, желудок к посту негоден! — чуть ли не в полный голос ответил баснописец.
Старуха Архарова неодобрительно покосилась на него и воскликнула, округлив рот:
— Ангельская, ангельская музыка! Только в раю такое можно услышать!
— Тебе, матушка, недолго ждать осталось — скоро наслушаешься… — проворчал Иван Андреевич.
Марья Антоновна сидела в первом ряду, за спинкой ее стула стоял Шувалов, что-то ей нашептывая.
Вдруг в дверном проеме показалась гувернантка Сонечки, мадемуазель д’Аттиньи. Как всегда одетая во все черное, с черными глазами, в которых играло странное сумрачное пламя, старая гувернантка казалась чем-то взволнованной. Она едва дождалась, когда итальянец закончит очередную пьесу, и сделала Марии Антоновне знак рукою.
Мария Антоновна слегка нахмурилась, показывая свое недовольство, но гувернантка продолжала делать ей знаки, как будто хотела сообщить нечто чрезвычайно важное. Затем она отступила в проем.
Нарышкина снисходительно улыбнулась — она привыкла к некоторым странностям старухи.
— Извините меня, Андрэ, — шепнула она жениху дочери, встала и, стараясь не привлекать к себе внимания, направилась в малый салон, где ее поджидала мадемуазель.