— Что это было?
Гувернантка высвободила худую смуглую руку из черного покрывала, указала на гравюру, освещенную тусклым кровавым светом красной лампады:
— Владычица ночи, великая Геката, показала вам грех и расплату!.. Тяжкий грех, совершенный близким вам человеком, и расплату, которая ждет его самого и его семью, если он не раскается в содеянном и не искупит своего греха!
— Грех и расплату?.. — как эхо, повторила за ней Мария Антоновна.
Лиза открыла глаза и огляделась. Они ехали по Петроградской стороне, в ее глухом краю, примыкающем к Каменному острову.
— Эй, а куда мы едем? — окликнула она водителя.
— Все нормально, — ответил тот, не поворачивая головы.
— Что значит — нормально? — Лиза напряглась. — Мне же нужно к Пяти Углам…
— Так лучше ехать, — на этот раз он скосил на Лизу совиные глаза. — Я не хочу попасть в пробку…
— В пробку? — переспросила Лиза. — Какие пробки в такое позднее время?
— Ну, я хотел сказать, что там ремонт… вся дорога разрыта… Да не беспокойтесь, довезу в лучшем виде!
— В лучшем виде? — переспросила Лиза. — Высадите меня здесь!
— Сиди! — рявкнул водитель.
Лиза схватилась за ручку двери, попыталась открыть — но замок был заблокирован.
— Что это такое?! — выкрикнула Лиза, стараясь не показать свой страх. — Сейчас же остановите машину и выпустите меня!
Она замолотила водителя кулачками куда попало — по рукам, по плечу, по спине. Ее сердце колотилось, по лбу катились капли холодного пота. В мозгу стучало: «Сначала Лена, а теперь я… теперь я… живой мне не выбраться из этой переделки…»
— Остановить? — переспросил водитель, сбрасывая скорость. Он как будто не замечал ударов — да, впрочем, что могла сделать хрупкая пианистка с сильным широкоплечим мужчиной?
Машина затормозила, подъехала к тротуару. Водитель всем телом развернулся к Лизе, уставился на нее немигающими совиными глазами, протянул к ней сильные руки.
— Остановить? — повторил он странным клекочущим голосом. — Остановить — это можно, почему не остановить…
Лиза резко отстранилась от него, насколько позволял тесный салон машины, вжалась спиной в дверцу. Она в ужасе следила за круглыми совиными глазами, за короткими сильными пальцами, тянувшимися к ее горлу…
Софочка поднялась с дивана, подошла к большому зеркальному окну, встала в полукруглом балконе-фонарике. Окно выходило на Фонтанку, с одной стороны виден был Симеоновский мост, с другой — Невский. Посмотрела в обе стороны и вдруг увидела знакомую темно-синюю карету, узнала бородатого кучера Илью, важно восседающего на козлах. Папенька! Папенька едет!
Бросилась через комнату, навстречу — и вдруг от волнения у нее потемнело в глазах, ноги подкосились, и она едва не упала.
Чтобы не расстраивать папеньку, она вернулась, села на диван, села с лицом послушной девочки, ждала его в нетерпении.
И вот в соседней зале послышались приближающиеся шаги, громкие озабоченные голоса. Дверь распахнулась, она не выдержала, вскочила, побежала навстречу.
Он появился в дверях — высокий, красивый, в узком темно-зеленом кавалергардском мундире с серебряными погонами, родной, любимый. Пухлые щеки с чудесными ямочками, два золотистых бака, высокий лысоватый лоб с остатками вьющихся белокурых волос, между бровями — морщинка, такая привычная, такая знакомая, как у его великой бабушки Екатерины Второй на многочисленных портретах, и грустные, прозрачно-голубые глаза.
Чуть позади него, ближе к окну, стоял мраморный бюст, отличная копия скульптурного портрета работы Торвальдсена — император Александр I, Александр Благословенный. То же самое любимое лицо, папенька…
Обвив его шею руками, она прижалась к нему, повисла, уткнулась в щеку, повторяя: «Папенька! Папенька!»
Он ласково отстранился, взглянул на нее с отеческой заботой, неловко переступил ногами в лакированных ботфортах, пробормотал смущенно:
— Ну, ну, Софочка!.. — и добавил с нерешительной, неуверенной, ласковой строгостью: — Мне сказали, что ты опять больна и не слушаешь докторов. Если бы ты знала, как это меня огорчает! Прошу тебя, делай в точности все, что они велят…
— Я совсем здорова, папенька, — перебила она, прижалась теснее. — Всего лишь маленький жар, это пройдет.
И наперекор своим словам от волнения закашлялась, сотрясаясь узкой детской спиной.
— Ну вот, ну вот, видишь… — папенька поник, сутуло опустив плечи. — Вот видишь… да ты совсем больна! Тебе нужно на юг… здешний климат для тебя губителен!