– Джейми сказал, ты ранен.
Генри кивнул. Сверкнув белоснежной улыбкой, он показал на перебинтованную руку:
– Небольшой ожог, – помедлив, он добавил, – но это того стоило, раз ты в моих объятиях, – он улыбнулся еще шире.
Чем ближе Данте, Моцарт и Дюма подходили к церкви, тем отчетливее слышали крики и чей-то дикий рев. Там металось чудище, желая высвободиться из своей клетки. Святая земля удерживала его. Крики принадлежали оставшимся в живых прихожанам. Священник, проводивший мессу за упокой души одного из жителей деревни, дрожащими руками вцепился в серебряный крест и торопливо читал все молитвы, которые приходили ему на ум. За его спиной, как несмышленые птенцы, прятались те, до кого не могло дотянуться чудище. Среди поваленных скамеек и разбросанных подсвечников лежали тела убитых: трое мужчин и одна женщина. Они либо не успели спрятаться, либо попытались вступить в неравный бой. Их выжженные глазницы были устремлены на Всадников.
– Эй! – окликнул чудище Моцарт.
Существо, внешне оставшееся ребенком, обернулось. Сама тьма смотрела из его пустых глазниц. «Какого цвета были твои глаза?» – невольно промелькнуло в голове у Дюма. Натянутая тетива выскочила меж пальцев Моцарта. Наконечник стрелы, пропитанный ядом пыльцы с крыльев мертвых фей, вонзился туда, где более не билось сердце. Чудище застыло. Животный рев из глубин его чрева вырвался под свод церкви.
– Точно в цель, – довольно подвел итог Моцарт.
– Не обольщайся, – велела Дюма, – нужно вывести оставшихся в живых, – она смотрела на перепуганных прихожан, видя на их лицах выражение смертельного ужаса.
Моцарт повернулся к Данте так, чтобы слышал только друг:
– Эта девчонка когда-нибудь меня похвалит?
– Не дождешься, – хором заключили Данте и Дюма.
Чудище не унималось. Рев звучал все с большей силой. Дюма прошла мимо застывшего детского тела к священнику. Лицо ее было укрыто черной шелковой повязкой, и только широко посаженные зеленые глаза миндалевидной формы видел служитель церкви.
– Вы в безопасности, – тихим, но уверенным голосом начала Дюма, – мы выведем вас. То, что случилось сегодня, должно остаться в тайне, – люди закивали так быстро, как могли, словно это могло навсегда стереть из их памяти увиденное.
Внезапный рев заставил Всадника обернуться: Моцарт махал клинком у самого носа застывшего чудища.
– Что? – по-детски сказал Моцарт в ответ на застывший на устах Дюма упрек.
Данте тихо, так чтоб не слышали прихожане, обратился к другу:
– Всади еще одну стрелу. Не известно, насколько хватит яда.
Моцарт натянул тетиву. Несколько мгновений он смотрел в черные глазницы чудища и удивлялся изощренному выбору того, кто превратил дитя в орудие тьмы.
На дрожащих ногах, держась за руку Всадника, первой покинула церковь женщина, чьи волосы были покрыты благородной серебряной сединой. «В ее-то годы и такие переживания», – рассуждал Моцарт, пока стрела покорно ждала спуска. Мимо без оглядки пробежали мужчины. Натянутая тетива вернулась в исходное положение: вторая порция яда пыльцы с крыльев мертвых фей вонзилась в чудище. Рев раненного существа отлетел от стен церкви. Оставшиеся прихожане пустились бежать как можно дальше от происходящего ужаса. Поникнув, молодой священник не отрывал взгляда от того, кто еще утром был ребенком.
– Вам тоже надо идти, – успокаивала плачущую женщину Дюма.
Та, в свою очередь, силилась что-то сказать, но то ли испуг не давал ей заговорить, то ли боль честной христианки от того, что чудище было безвинным ребенком. Моцарт, не сходя со своего места, будучи готовым выпустить еще одну стрелу, позвал друга:
– Данте!
– Чего тебе? Я занят, – раздался где-то за спиной голос Всадника.
Моцарт обернулся. Он не заметил, что в тот самый момент у чудища дернулись мышцы. Данте перетаскивал тела погибших к дверям.
– Что ты делаешь? – сузив брови к переносице, удивился Моцарт.