Каждый, кто видел произошедшее, был уверен, что сердца Хаука и Аделы принадлежат друг другу. Они также были хранителями тайны Бранда: он любил ее не меньше, чем его соперник, однако ей не были ведомы его чувства. Адела либо упорно не замечала очевидного, либо в виду наивности своей не могла их попросту понять.
– Где брат? – Испуганно спросила мать Аделы и Бруни, завидев дочь без сына.
– Он велел идти мне первой.
– Или, может быть, брат отправил тебя разнимать Бранда и Хаука?
Щеки девушки зарделись краской сильнее.
– Ох, не нравится мне это, Адела. Не нравится.
– Мама, в этом нет моей вины!
– Есть. Я слышала, что сын Тормонда и Ханны уже спросил тебя, станешь ты ему женой или нет.
– Мама! – Адела, возмущенная то ли тем, что мать знает про предложение Хаука, то ли тем, что знает об отказе дочери, зарделась сильнее прежнего: красным затянулись уши и белая кожа шеи.
– Почему ты отказала ему, Адела? Ты же видишь, что это мучает обоих.
– Бранду нет дела до меня, мама. Это все твои выдумки. Что касается Хаука, то я дам ему ответ, когда, – голос девушки перешел на шепот, – Бруни станет чуточку легче.
Со двора послышался лай собаки: это Полосатый встречает любимого хозяина – Бруни. Будучи еще щенком, он увязался за маленьким мальчишкой. От этого человека исходил аромат трав и чего-то вкусного. Щенок быстро обрел дом подле маленького человека, приютившего его. Свое имя, Полосатый, получил за пятно на мордочке. С тех самых пор прошло пять лет. Верность и любовь росли с каждым днем все сильнее в сердце собаки к своему хозяину – Бруни.
Дверь тихонько отворилась. Полоса света коснулась холодного пола. Хоть лай собаки мать и Адела услышали до появления Бруни, они были не в силах пошевелиться. Всякий раз мысль о приближающейся потери еще одного члена семьи отнимала у них способность к действиям. Обе стояли посреди дома, застыв как камни.
– Снова говорили о моей смерти? – Непринужденно поинтересовался Бруни.
– Да не услышат боги твои слова! – Запротестовала женщина, – вечно ты говоришь что-то ужасное. Нельзя же так!
– Хорошо, мама, – примирительно ответил Бруни. Он знал, спорить не о чем. Его смерть, как и любая другая, явление неизбежное, вот только его время на исходе дня. Когда случится закат, ему было неведомо. – Скоро начнется праздник, почему мы бы нам не пойти туда сейчас? – Небрежно перевел разговор Бруни.
– Пока вы занимались не пойми чем, я успела помочь в доме Старейшины. Сейчас там нечего больше делать. Осталось дождаться, когда невеста Эймунда будет готова.
Некоторое время спустя, когда солнце стояло в зените, ветер ласковой ладонью тепло коснулся жителей деревни. Протрубил рог – созывали гостей к помолвке. Алтарь, где проходило венчание, был украшен весенними полевыми цветами и разноцветными лентами. Старейшина гордо стоял в ожидании невесты сына. На этого храбрейшего человека отрадно было смотреть: он не раз проводил помолвки, однако впервые так сиял. Казалось, где-то из глубин его тела рвутся наружу солнечные лучи – счастью его не было предела. Стоя подле отца, Эймунд вглядывался в лица присутствующих на празднике. Его серые глаза запоминали одно лицо за другим. В отличие от отца, юноше не нравилось быть на виду: большую часть времени он проводил время в лесу, подолгу тренируясь один или занимаясь охотой. Ему не нравилось и то, что читалось в глазах жителей деревни: от него ждут не менее прославленных побед, чем от отца. Однако стоило его тренировкам затянуться чуточку дольше, как сердце в груди начинало стучать тяжело подобно жеребцу, вздымающему копытом землю. В тот же миг слабость овладевала всем его существом. Об этих приступах боли Эймунд не поведал ни одной живой душе.
Помолвка прошла согласно всем традициям северных земель: напитки лились рекой, песни распевались громко, в ушах звенели голоса, животы сотрясались от смеха, столы ломились от рыбы, мяса птиц и баранины. Даже успели сойтись на кулаках трое. Гости расходились медленно и нехотя. Старейшина смотрел на прошедший праздник с легкой грустью: ни его жена, ни его другие детей не дожили до этого дня. Ему не с кем было разделить родительскую радость. Старейшина не плакал тогда, когда пламя превращало в пепел тела любимых, и на исходе прекрасного дня не собирался пускать скупую слезу.