– Я нашел провидца. Он – целитель. Я видел своими глазами, как он исцелял руками раны и болезни, – объявил Оддманд вместо приветствия. Тень коснулась лица любимой. Оддманд сжал руки жены в своих грубых ладонях, пытаясь заразить ее надеждой. – Я видел. И ты увидишь. – Он повел за собой ее туда, где чуть поодаль стоял высокий мужчина с иссиня-черной бородой и большими глубоко посаженными глазами. От этого казалось, что гость постоянно щурится. Пятеро слуг обступили хозяина полукругом. У каждого из них на поясе висел меч в форме полумесяца.
– Мэрит – моя жена, – представил Оддманд.
Гость учтиво наклонил голову в знак приветствия, не дожидаясь перевода слуги. По тому, как держалась женщина гордо и уверенно рядом с Оддмандом, провидцем не надо было быть, чтобы понять, кем она ему приходится.
– Передай своему хозяину, что его разместят в лучшем доме – под кровом Старейшины. – Слуга тихо, но живо перевел слова Оддманда. – Ваши вещи отнесут туда же. Как договаривались. – Оддманд смотрел с мольбой в глаза тому, кто держал в своих руках последнюю соломинку надежды на выздоровление Бруни.
– О чем ты с ним договорился? – Тихо, но требовательно спросила Мэрит.
– Позже. Ты все узнаешь позже, – Оддманд посмотрел в ярко-зеленые глаза любимой. В ее взгляде сквозило беспокойство и что-то еще похожее на неверие. Оддманд не хотел себе в этом признаваться. Он упрямо не хотел, чтобы яркие лучи действительности пробились сквозь туман. – Идем к детям, хочу увидеть их. – Оддманд переменил тему разговора лишь для того, чтобы отложить дальнейшие расспросы.
– Отец! – До Оддманда долетел звонкий голос Аделы. Сердце его болезненно сжалось в груди. На лице ее сияла улыбка, при виде которой тревоги главы семейства рассеялись. Дочь жива и выглядит здоровой. О большем он и не мечтал.
Адела бежала в раскрытые объятия отца. Ноги несли ее, на глаза наворачивались не прошенные слезы. Прижавшись лицом к могучей груди отца, Адела вновь почувствовала себя маленькой девочкой, укрытой от злых бурь.
- Если после того, как покинешь очаг, будешь все так же бежать к своему отцу, то я...
– Отец! – Адела покраснела до кончиков ушей. Слышать о замужестве от матери она привыкла, но от отца, который внезапно заговорил с ней о чем-то серьезном, было для нее неожиданностью. Не его слова раскрасили яркой краской бледную кожу Аделы, а мысли о муже. «Хаук», – прошептало ее сердце и пустило кровь до кончиков ушей.
Оддманд смотрел в глаза дочери и видел в них некую перемену с последнего отплытия. Он всматривался и пытался угадать, что изменилось. Однако туман неведения был столь приятен, что выбраться из него он не был готов. Он вновь прижал дочь к себе, ласково касаясь ее темных волос.
Вдруг как мираж среди бесконечной водной глади появился он – Бруни. Возле его ног в радостном возбуждении вилял хвостом Полосатый. Яркие лучи действительности жестоко и неотступно прорезывались сквозь туман неведения: Бруни проигрывает в борьбе с болезнью.
Выпустив из крепких объятий Аделу, Оддманд устало побрел навстречу сыну. Перед глазами отца возникли непрошенные призраки надежд о будущем сына. Когда Бруни наконец оказался в объятиях отца, реальность, суровая, непоколебимая, непримиримая, предстала перед Оддмандом. Надежды превратились в пепел, падающий с небес, покрывающий плечи тяжелым грузом.
– Отец, ты вернулся.
Подавляя ком в горле, Оддманд поспешил отогнать мрачные мысли:
– Полосатый! Чем же ты его кормишь, Бруни? От раза к разу он все толще и толще.
Ребенок на краю жизни, жаждущий увидеть отца, впитывал каждое слово. Набрав в грудь достаточно воздуха, чтоб скрыть волнение, Бруни ответил:
– Да особо ничем. Он ест все подряд, да и потом его подкармливает Хаук.
– Хаук. Хм, – Оддманд многозначительно улыбнулся сыну, – что ж, этот малец не способен кого-то обидеть.
– Отец, он любит Аделу, – слова вылетели из уст младшего брата, но сказанного не воротишь. Слегка сконфуженный собственной прямотой Бруни нашел в себе силы взглянуть в глаза главе семейства. В них он увидел тихую радость, смешанную с грустью.
– Что ж, сегодня Полосатого будут подкармливать все, – Оддманд положил тяжелую ладонь на тонкие плечи сына, повернулся в пол-оборота и довольный своей задумкой объявил: