Глупо. Противника надо знать. А такого как я — особенно.
— Государь, дозволь выйти мне на поле, и пусть Господь и Богородица рассудят. Здесь, сейчас, любым оружием.
Андрей мрачно рассматривает меня. Чего удивляешься? Это обязалово — уступить я не могу. А вот ты можешь запретить. Тогда я сохраню лицо: воля государя — форсмажор.
Интересно: что он сейчас думает?
Надеюсь, что он не хотел бы, чтобы мне голову срубили. Надеюсь. С другой стороны, если меня тут…, то Всеволжск он приберёт. Попытается. С третьей — он уже наслышан о всяких моих… странностях. В четвёртых, Бастий же не сам на божье поле лезет. Сам бы он не рискнул, но друзья его смоленские… Интересно будет на них посмотреть. При любом исходе. И, наконец, в пятых, Богородица как-то спасла у Андрея на глазах восемь мужиков во Владимире, когда на них дубовые ворота завалились. Ежели Ванька про особую милость к себе Царицы Небесной врёт, то и поделом ему. А ежели нет, то насладимся зрелищем явления божьего чуда.
Андрей тяжело поворачивается всем корпусом вправо. Разглядывает «гречников» и смоленских. Будто пытается проникнуть в их мысли, вызнать их тайные ковы. Он прекрасно понимает кто тут «кукловод». А они понимают, что он понимает. Но слов не сказано, имён не названо. Ваши понималки — ваши проблемы. «Улыбаемся и машем». Впрочем, что Благочестник, что Попрыгунчик не машут, а держат на лицах скорбное выражение: «божье поля — это так… некошерно». Один Храбрый нагло лыбится: сейчас Ваньку или в дерьмо, или в могилу. Или — туда и туда последовательно.
Андрей снова окидывает нас с Бастием взглядом. И резко встаёт, опершись на посох.
— Да. Перед Красным крыльцом. Пошли.
Блин! Рисковый мужик. Любит риски рисковать. И моей головой тоже.
Бормоча, топоча и гомоня, допивая недопитое и доедая неуспетое, «цвет земли Русской» в количестве двух сотен вятших и витязнутых голов, вываливается, уже в четвёртый раз за нынешний банкет, на свежий воздух.
На дворе глубокие синие сумерки. Которые разрываются в клочья всевозможными лампадами, свечами и факелами.
Народ расползается по галерее-гульбищу, вытягивается в неровную линию по земле вдоль фасада. Внизу крыльца устанавливают «дубовое чудовище» — царский трон. Крыльцо, как на Руси принято, крытое: обзор ограничен, с верхней площадки поля не видно. В кресле устраивается «сам». Меч — на поясе, посох — в руке. А крест Ольгин где? На столе остался? — Как бы не спёрли.
«Как бы не спёрли» — постоянно действующий фактор. Вот бежит рысцой мой конвой, Сивку моего ведут. Но один боец остался с конями, ещё один сторожит пресловутый «Оплечный деисус».
Я вспоминаю своё предыдущее «божье поле». И не я один:
— Эй, Воевода, а раздеваться, как в Мологе, будешь?
Молодой мужчина кричит мне, перевесившись через перила гульбища. Вроде, из участников того похода. Пять лет прошло, многие изменились, не сразу узнаешь.
Улыбаясь отвечаю:
— Не. Холодно. Неохота на снегу дрожать. Так только — железяки сниму. Чтобы Богородицу недоверием не обидеть.
Народ не сразу врубается в связку: лишнее железо — обида Богоматери. Парень из Мологи громко просвещает в духе:
— Да он там… одном платочке, в одних порточках… тощий мелкий плешивый… но — Царица Небесная щастит… покров-то, сами понимаете… а с чего он в платочке? не понял, что ли?
Это — не вся и не всё правда. Но рассказывать так рассказчику приятнее.
А я грущу: мне б сюда моих тогдашних однохоругвенников. Чтобы они тотализатор быстренько сварганили. Не за ради прибыли, а для изучения общественного мнения. Интересно бы знать: кто против меня ставить будет.
Подскочивший Пантелеймон принимает в руки лишнее: шлем, портупею с палашом и кошелём на поясе, с огрызками на заплечных ремнях. Снимаю косынку с головы, встряхиваю, демонстративно кручу, как перед цирковым фокусом. Снова одеваю бандану. Затягиваю узел. Расстёгиваю обшлага кафтана, развожу плечи, потягиваюсь, приседаю, шевелю растопыренными пальцами. Похлопываю Сивку по шею, машу ребятам: коня уведите, сами отойдите.
— Я готов.
Боголюбский смотрит зло, недоверчиво.
Уверен, что описание «божьего поля» в Мологе он ещё в Бряхимовском походе не раз выслушал. Во всех, включая придуманные, подробностях. И про другие мои художества в близких жанрах информирован. Но не видел. Тут бой, а Ванька оружие снимает, слуге отдаёт. Непонятно. Бесит.
Переводит взгляд на подъехавшего Бастия.