— Нет. Не хочу, чтобы твоя голова как этот «гусь» разлетелась. Ни у тебя, ни у меня нет людей, которым можно доверить ежеминутную бесшумную неостановимую смерть. Твою смерть.
Андрей напряжённо о чём-то думал. Прошёлся по комнате похрустывая битыми черепками. Положил на стол снятую «шапку», золотую цепь, посох. Подёргал в руке меч в ножнах.
— А тебе, значит, можно доверить? Смерть мою? Бесшумную, неостановимую, во всякий миг?
— Мне — можно.
— С чего бы?
— О-ох, брат, ты ж сам сказал: родную кровь проливать — грех.
Андрей дёрнулся, уставился на меня. Я иногда, с глазу на глаз конечно, называю его братом. Он меня — никогда. Сперва он возражал, насмехался, говорил, что таких ублюдков его отец под каждым кустом оставил. Потом как-то перестал обращать внимание. «Ванька балаболит? — Ну и фиг с ним».
«Ложь, повторённая сто раз становится истиной». А если — не ложь? Если неопровергаемое утверждение? А теперь ещё и подтверждаемое. Сохранением «родной крови».
— Да. Ага. Говорил. А остальных? Других князей-рюриковичей?
— Они мне не родная кровь. Не знаю почему, но я так чувствую. Не знаю. Может, Богородица указывает.
Он ещё походил по комнате, сел на лавку, глядя куда-то мимо меня. Потом будто вспомнил о моём присутствии.
— Ладно. Иди. Скажи там, что на сегодня хватит. Устал я. Завтра остальных чествовать будем. Иди.
Ни он, ни я не сформулировали прямо простую, понятную обоим мысль: я могу в любой момент убить его.
От меча он отобьётся. Поэтому и таскает с собой постоянно свою святую железку. Он знает, умеет, готов. К мечному бою. Он — отличный мечник, и это защищает его. Главное: создаёт ощущение защищенности. А против меня он «голый». Беззащитный. Давно. Он думает — всегда. Во время наших встреч он вёл себя жёстко: давил, угрожал, пытался зарубить… Я мог убить его? Для самосохранения? Вот таким невиданным оружием? — Похоже, что мог. Но не сделал этого.
Почему? Богородица не дала? Попыток-то не было. Значит, она явилась Ваньке и сказала? Как она же явилась самому Андрею и указала место для постройки Боголюбова? Значит, мы оба, в глазах Царицы Небесной — сходны? Милостники Богоматери?
Андрей вбил в Её икону сорок фунтов золота, строит соборы, вклады богатые делает, Покров Её прославил в сочинениях, добился установления праздников в Её честь… А Ванька? — Чем он благоволение Заступницы заслужил?
Три, даже не идеи, а, скорее, ощущения, чувства сдерживали Боголюбского в отношении меня, заставляли избегать резких, враждебных, «самодурных» решений.
1. Очевидное, проявляющееся в «особой милости Богородицы», душевное сродство.
2. Неизвестный, непонятный ему, но — «великий подвиг», свершённый или свершаемый мною «во славу Ея», как обоснование «милости».
3. Вдруг пришедшее осознание, что он «жив лишь по милости моей». Эта беззащитность, зависимость от моей «доброй воли» пугала. Страх переходил в бешенство. Пламя которого гасилось опытом, предысторией: «мог, но не убил». Значит, и впредь не «ударит в спину».
Новый уровень доверия установился не мгновенно, уже этой же ночью он был подвергнут серьёзному испытанию.
Повторю: именно отношения с Боголюбским были в тот момент наиболее важны. Куда важнее производства «военного бетона», начавшихся работ по взрывчатым веществам или изменения речного транспорта на Волге.
В трапезной было шумно, душно и пьяно. Я скромно доложил на ухо Искандеру последние новости от «верховного» и, воспользовавшись отсутствием за столом князя Михалко, подсел к его брату.
— Здрав будь, князь Всеволод. Хочу тебе вещицу одну дорогую показать. В какую бы цену ты её купил?
Всеволод, заглядевшийся куда-то в сторону, поворачивается ко мне. Благостное пьяненькое юное личико в обрамлении чёрных кудрей вразлёт. Алкоголь замедляет реакцию, и я вижу неторопливо сменяющие выражения недоумения, неприязни, маску официального высокомерия аристократа.
— Я не жид на торгу, чтобы цену на прикрасы тебе сказывать.
— А ты глянь, может и скажешь.
Ещё до моего ответа он опускает взгляд и сразу отшатывается. Узнал. Тянется руками. И сразу отдёргивает, когда я сжимаю серьгу в кулаке. Глядя мне в лицо, постоянно намереваясь взглянуть на мою ладонь, и тут же останавливая себя, произносит:
— Бронзовяшка. Дешёвка. Ногата в базарный день. За две возьму.
Факеншит. Переоценил.
«Там, где недостаёт ума, недостаёт всего» — сэр Джордж Сэвил? — Не будьте столь категоричны. Имейте снисхождение. К детскому пьянству.