Как я тогда её боялся! Дышать в её присутствии переставал. Трясся, понимая, что она в любой момент может со мной сделать… всё. Не потому, что я там что-то сделал или нет, а вот, захотелось ей, показалось, подумалось… Просто — для забавы, для посмотреть «а что будет?».
Бр-р… Сожрёт… Зубастая бабушка. Злобная, хитрая…
Однажды, после моего свидания с Хотенеем, когда я впервые хоть чуть-чуть осмелился проявить себя, закапризничал, не дался холодному, мокрому, грубому, но — господину моему, она пришла, велела мне встать на четвереньки и задрать рубаху. Отметила пару синяков от Хотенеевых захватов и… врезала посохом по яйцам. Очень сильно и очень точно. Молча дождалась, пока я перестану выть и кататься по полу. Изрекла:
— Будешь морочить Хотенею яйца — порву в куски. Своей властью.
Я тогда мычал и тряс головой: не буду! не буду! И услышал:
— Будешь. Но — по моему слову. Не нынче. Нынче — ублажай.
Наверное, она была бы мне хорошей хозяйкой. Суровой, но справедливой. Мы, пожалуй, сработались бы. Я трудился бы «медовой ловушкой», «ночной кукушкой». Перекуковывал бы «милёнку» указания «доброй бабушки». Подыскивал бы наиболее убедительные и привлекательные для него слова и интонации, позы и движения…
Увы, её оригинальный замысел с женитьбой внука, с обманом будущего тестя «княжной персиянской», закономерно привёл к необходимости моей ликвидации.
Она тогда зло, напористо втолковывал внуку обо мне:
— Ни в землю, ни в воду его нельзя. Только в болото.
Мощная, умная, решительная женщина. Оказавшаяся в роли хранительницы боярского рода Укоротичей. Взвалившая на свои плечи тяжёлую, мужскую долю реального главы клана. Замышлявшая, делавшая сложнейшие интриги для благого дела: возвышение своего рода. И списавшая, при реализации одного из планов, маленького безродного беспомощного рабёныша. Отработанный материал, мусор. В утилизацию. В болото.
А как иначе? — «Не разбивши яиц — глазунью не сготовить».
Да вот незадача: «яйцо» оказалось не той системы. «Попандопуло беспринципное». В смысле: способное обойти даже вбитые искушённым дрючком в самый спинной хребет принципы «холопа верного». И — выжить.
Азимовские законы роботехники и вариации их реализации… святорусская боярыня не предусмотрела.
— Узнаешь ли, боярыня Степанида?
Она напряжённо вглядывалась, переводила глаза с кафтана на лицо и обратно. Я хмыкнул и снова, как в застенке перед Саввушкой, снял шлем и косынку. Мгновение и глаза её распахнулись.
Узнала. Тяжёлый выдох задержанного дыхания.
— Выжил, таки… Убивать будешь?
— А ты жить хочешь?
Она презрительно сморщилась.
— Всякая тварь божья — об свете белом печалится.
— Даже вот такая?
Я кивнул на выпирающее из-под одеяла её раздутое тело.
Она снова поморщилась.
— На то воля божья. Терплю. На тот свет… как господь призовёт.
И вдруг, вслед внезапно промелькнувшей догадке, прямо потянувшись ко мне, спросила:
— Внука моего, Хотенея, в Луках… Ты?
— Зарезал и сжёг? Я.
Она аж застонала. Откинулась на подушки, отвернула лицо.
— Ненавидишь? Меня или себя? Ведь это ты всё придумала, сделала, подстроила. Всё — от тебя. От меня только что жив остался. Остался и пошёл своей дорогой.
Она смотрела в сторону, что-то произнесла. Я переспросил, и она, повернувшись ко мне, повторила громче:
— Мучить будешь? Резать, рвать? Наслаждайся…
— Чем? Мучениями твоими? Так мне чужая мука не в радость. Да и благодарен я тебе. Те два месяца в твоей усадьбе… когда я тебе кобру показывал, а ты меня шелковым делала… как ты меня тогда по яйцам… как кузнеца тогда прирезали… Хороша наука была. Без неё… в первом буераке сдох бы. Впору научение твоё пришлось.
Я снова оглядел опочивальню, похлопал рукой по постели.
— Место хорошее, памятное. Я тогда тут лежал, а ты, там, за дверью, громко внуку втолковывала. Про меня. Что ни в воду, ни в землю нельзя, только в болото.
— Так ты знал?!
— Знал. Ты ж и рассказала. Глуховата ты, Степанида, орала громко. Так что, всё сама, всё сама.
— Так ты… ты холоп беглый?!
— Ну-ну-ну. Не скачи, брюхо лопнет. Был холоп беглый, стал Воевода Всеволожский. «Зверь Лютый» слышала?
— Это который ворота Лядские открыл?!
— Точно. Открыл изнутри. Войдя в город по твоему, Степанида, ходу подземному. По которому меня на смерть по воле твоей выводили. Юльку-лекарку помнишь? Там, в норе той, ныне повстречались. Лежит. Высохла с тех пор. Сколько лет прошло, а не гниёт. Может, святая? Ты, часом, за душу её не молилась?