Он смотрел обиженно. А я продолжил:
— Если ты — человек русский, то какой? Смолятич? Тогда князь смоленский, Ромочка Благочестник, тебе господин и владетель. Тогда что ты тут, возле меня, делаешь? Соглядатничаешь да подслушиваешь? Для господину своему прирождённому, князю Роману, доношения?
Николай был ошарашен моим внезапным наездом. По теме, которая казалась ему совершенно очевидной: как же не поклониться самому главному, самому важному? Не получить от властителя подарков за верноподданство?
Или правильнее: верноподданничество? Угодничество? Низкопоклонство? Руко-ного-обсмактывание? Патриотизм? — Интересный в русском языке круг синонимов и ассоциаций…
Я обвёл взглядом слушателей. Отметил продолжающую держать рот распахнутым в изумлении ложкомойку. Десяток бойцов, сменившихся с постов и кушавших за соседним столом. Точнее, державших в руках ложки, но повернувшихся к нам.
— Повторяю медленно. Чтобы запомнили и людям довели. Кто назовёт себя человеком русским, хоть бы тишком, хоть бы в душе — вышибу. В моём дому чужих холопей не надобно. Пусть к своим хозяевам валят да там и хлебают. Радость свою жаркую ложкой полнёхонькой. Мы — стрелочники. Мы — зверичи. Мы — Всеволжские. По уму, по навыку, по душе. Мы — Не Русь.
Среди моих людей доля не-славян на порядок выше, чем в среднем по «Святой Руси». Но дело не в этом. Мы все — полукровки. В том смысле, что у каждого на его родовую, этническую «культурную традицию» накладывается новая, «Люто-Зверская». Накладывается иногда болезненно, вытесняя, выбивая, вытаптывая из душ человеческих, прежнее. Родное, исконно-посконное, «с млеком материнским» впитанное. Средневековое. Заменяя прежние представления «о добре и зле», «что такое — хорошо, что такое — плохо» — новыми.
Как это выглядит? — Пример. Один из множества: у меня нет бородачей. На Руси — полно, каждый. «Это ж все знают!». «Это — хорошо». У меня — нет.
«Творящий брадобритие ненавидим от бога, создавшего нас по образу своему. Аще кто бороду бреет и преставится тако — не достоит над ним пети, ни просфоры, ни свечи по нём в церковь приносити, с неверными да причтётся».
Византийский богослов Никита Стифат («Отважный»), столетие назад. Его трактат «Антидиалог», или «Слово об опресноках, субботнем посте и браке иереев» направлен против католиков. Но формулировка касается всех.
А мне плевать. На «ненависть от бога». И когда над моими голомордыми мальчишками насмехаются — они отвечают. Есть стандартный набор словесных заготовок, ответов-дразнилок. Я его ещё в Пердуновке, в ответ на Филькину глупость тогдашнюю, составлять начал. И когда сопля серокафтанная отвечает без вежества и к бороде седой уважения с придыханием, когда не пугается кулака могучего, а в ответ на взмах мечом богатырским наносит укол… В область печени, например… Я об этом уже столько раз и в вариациях…
И колющий, и колимый — остро чувствуют своё различие.
Самоидентификация. Часть души человеческой. Понимания жизни и себя в ней.
Я не утверждаю чего-то уж совсем нового. Повторяю, чуть ужесточая, общепринятое, повсеместно распространённое.
«Я — русский человек» — так говорит, хоть бы думает про себя, весьма малое число аборигенов. Из восьми миллионов жителей — едва ли наберётся пара-тройка тысяч. Высшие аристократы, светские и духовные, дальние купцы, погранцы на степных заставах… Те, кому приходится часто общаться с иными народами, с нерусью. Остальные идентифицируют себя в рамках своего круга чужести. Смоленские, Овруческие, Великолуцкие… В ближайшее столетие купцы из Новгорода официально перестанут называть себя «русскими» — только «новогородскими».
Феодализм — основа здешнего социума. Сейчас он перетекает в фазу «феодальной раздробленности». Производительные силы дают производственные отношения. Порождая торжество местечковости:
— Гадюкинские мы, а вот Елбуновские — совсем другие. У них и печки не в ту сторону глядят!
Многолетние труды по отделению, по обособлению моих людей от всевозможных локальных и социальных групп «русских людей» дали результат. Ни мои, ни местные друг друга «своими» не считают. Как не считает, например, «своим», «братушкой» боярина смерд.
Отделённость, чужесть стала особенно важна в общерусском «походе 11». Особенно — после венчания Боголюбского. Навязанный мною ритуал, образ не «первого среди равных», но единственного, самодержавного Государя, способствовал усилению единства жителей Руси.